Приснилось мне, что поймала меня где-то здоровенная чёрная собака и, сволочь такая, враз распустила мне все галифе на лоскуты. Причём не наша это была собака, не родной Бобик или Жучка, а чужая, немецкая какая-то, вся гладкая, чёрная, короткошёрстная и со здоровенными гранёными клыками. И глаза, больше всего запомнились мне её глаза, были они холодными, заполненными до самого дна спокойной, уверенной ненавистью, и пробирали эти ястребиные глаза до глубины души. И сон из-за этого вышел какой-то мутный, в нём я молча смотрел в её фашистские зенки, замерев и не силах пошевелиться, а она в это время так же молча драла мои штаны, не касаясь тела. И злоба ещё, всё в этом мороке было наполнено лютой, перехватывающей дыхание и застилающей глаза злобой, и моей, и собачьей.

— Тьфу ты, — мне наконец удалось сбросить с себя дурное наваждение и усесться на нарах, — погань такая! Приснится же!

Я размял руками лицо, сбивая с себя остатки сна, рывком поднялся на ноги и больше на ощупь пробрался к столу, еле видимом сейчас в темноте землянки. Нащупал на столешнице трофейную немецкую зажигалку и принялся щёлкать колёсиком, чтобы зажечь «Катюшу», светильник, сделанный из сплющенной сверху гильзы стреляного патрона от авиационной пушки. Убожество, конечно, гильза да бензин с солью внутри, сверху фитиль из полы шинели торчит, больше коптит и трещит, чем света даёт, но керосиновой лампы у нас не было, а потому приходилось пользоваться тем, что есть.

Запалив «Катюшу», бросил взгляд на наручные часы, там было четыре с небольшими копейками, самое время. Часы такие, кстати, в нашей эскадрилье были только у меня да у комэска. Ему по должности положено, а мне их подарили в училище перед отправкой на фронт, остальные же обходились кто чем. Один так вообще таскал в кармане галифе снятый с приборной панели разбитого Ила хронометр, и нормально ему было. Да и я б таскал на его месте, почему нет, разве что цепочку какую-нибудь бы к ремню приделал.

— Подъём, славяне! — в окошечко над притолокой негромко постучался дежурный, обрадованный тем, что кто-то уже не спит, — готовность на пять часов!

— Понял! — так же негромко ответил ему я, — есть, на пять часов!

Фраза эта означала, что нужно нам быть на КП полка ровно в пять, и ни минутой позже. Но время в запасе было, а потому я не кинулся никого будить, решив сначала одеться самому, чтобы не толкаться задницами с остальными в тесной темноте землянки, две-три минуты ничего не решат.

— Народ! — потянув на себя разбухшую дверь, я выбрался под светлеющее летнее небо и уже оттуда принялся отрабатывать командный голос, — подъём! Готовность на пять, меньше часа осталось!