— Что хоть с вами случилось-то, голубчик?
— Не знаю, — сказал я. — Кратковременная потеря памяти.
— Ой как плохо, — сказала она. — Ой какая жалость. Ну ничего, наша милиция разберется.
— Вне всякого сомнения, — сказал я. — Справитесь там какое-то время без меня?
— Учебный год только через неделю, — сказала она. — Ой, что же я такое говорю, за неделю вы же в себя не придете… Конечно, справимся, Василий Иванович, выздоравливайте и ни о чем таком не думайте. Вот сколько времени вам потребуется, столько и выздоравливайте.
— Угу, — сказал я, понятия не имея даже, как ее зовут и кто она такая, и опасаясь сболтнуть лишнего.
— Там мальчишки из секции хотят вас навестить, уже все телефоны мне оборвали, — сказала она. — Можно им?
— Можно, но лучше к вечеру, — сказал я. — Медицинские процедуры, все дела.
— Конечно-конечно, я же все понимаю, — сказала она. — Выздоравливайте, Василий Иванович, не буду вам мешать.
Она ушла, но если вы думаете, что после этого меня оставили в покое, то черта с два вы угадали. Видимо, это какая-то другая история.
Следующим, уже буквально через пять минут после ее ухода, нарисовался Николай. У него тоже был пакет с гостинцами, и он тоже улыбался, увидев меня в относительно бодром состоянии. Ну, в сравнении с тем, что было вчера.
— Просто хотел убедиться, что с вами все в порядке, — сказал он, ставя пакет рядом с тем, который принесла женщина.
— Со мной все в порядке, — заверил я. — Спасибо за ваше неравнодушие.
— Что вы такое говорите? На моем месте так поступил бы каждый.
И ведь он это даже без малейшей тени иронии сказал, искренне и на полном серьезе.
Вот же черт. Всего-то надо было Гитлера прикончить, как тут полное благорастворение воздухов наступило. Или это Чингизхан так плохо на всех влиял?
Когда закончились все эти бесконечные визиты, когда все ушли и оставили меня в покое, покоя мне это, как вы понимаете, все равно не принесло.
Окружающие меня люди были милыми, симпатичными, дружелюбными и доброжелательными, даже капитан Сидоров, и они выказывали искреннее участие ко мне и моей судьбе, но я ведь никого из них не знал, и все их дружелюбие и доброжелательность были направлены не на меня, а на того Василия, которого вчера в этой временной ветке, возможно, и вовсе не существовало, отчего я ощущал какую-то вселенскую фальшь и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.
Этот девяносто пятый отличался от того девяносто пятого, который я помнил, и пока выходило, что в лучшую сторону, и местное мироустройство не вызывало отторжения, но это был не мой мир и не мой год. И с каждой проведенной в нем минутой я все больше убеждался, что у меня нет никаких шансов встретить здесь тех, кого бы я хотел встретить.