он не выбирает подходящего времени. Он говорит: «Я здесь». Вот, например, я скорблю душой по поводу смерти этой юной прекрасной девушки: я отдал ей свою кровь, хотя я стар и утомлен; я отдал ей свое время, свой сон, свое умение; я оставил моих пациентов, чтобы полностью посвятить ей себя. И тем не менее я могу смеяться над ее свежей могилой, смеяться, когда комья земли с лопаты могильщика падают на ее гроб и стук их отдается в моем сердце, когда кровь отливает от щек. Мое сердце болит за бедного мальчика, этого милого мальчика, которому столько же лет, сколько было бы моему сыну, если бы на мне лежало благословение и он существовал! С такими же глазами, с такими же волосами! Теперь вы знаете, почему я так полюбил его. И даже когда он произнес слова, заставившие мое сердце биться быстрей, как сердце мужа, заставившее мое отцовское сердце тосковать по нему сильнее, чем кому-либо, включая и вас, старина Джон, – ведь наши отношения не отношения отца и сына, они другого рода, – и даже в такой момент Король Смех приходит ко мне, и кричит, и ревет мне в ухо: «Я здесь! Я здесь!» – пока кровь не затанцует в венах и не засияет кусочек солнца, который Он всегда носит с собой, и мои щеки зарумянятся. О, дружище, это странный мир, это грустный мир, мир, полный жалости, бед, скорби, но когда Король Смех приходит, он заставляет их танцевать под свою дудку. И сердца, истекающие кровью, и сухие кости на кладбище, и горючие слезы – все танцует вместе под музыку, раздающуюся из его неулыбчивого рта. И поверьте, дружище Джон, что приходит Он с добром и к лучшему. А мы, и мужчины и женщины, как канатами, туго опутавшими нас, окованы разными трудностями. Затем приходят слезы и сначала дают облегчение, но затем напряжение становится слишком сильным, и мы срываемся. Но вот Король Смех приходит как солнечный луч, он облегчает и снимает напряжение, и мы потихоньку возвращаемся к нашим повседневным заботам».

Мне не хотелось ранить его, делая вид, что понимаю его слова, но, так как я все еще не знал причины его смеха, я ему это высказал. Его лицо стало суровым, и он ответил мне совершенно иным тоном:

– О-о! Есть мрачная ирония во всем этом – прекрасная юная леди, украшенная цветами, выглядела столь же дивной, как сама жизнь, пока мы, один за другим, не убеждались с удивлением, что она действительно мертва; она лежала в этом красивом мраморном доме, на этом пустынном кладбище, где обрели покой ее многочисленные родственники, лежала там со своей матерью, которая любила ее и которую любила она; и этот священный колокол звонил: «Дон! – дон! – дон!» – так медленно и грустно; и эти святые люди в белых ангельских облачениях, делающие вид, что читают книги, и за все время ни разу не опустившие глаз на страницы; и все мы, понурые, с глазами, опущенными долу. И почему, зачем? Она мертва! Так? Разве не так?