на кухню. С большим трудом оторвав маму от увлекательного занятия - чистки железного чайника со свистком до состояния зеркальной поверхности, он почти насильно привёл её на балкон. Убедившись, что окна на доме по-прежнему складываются в цифры, сын начал с мамой следующий разговор: - Мама, скажи мне, что ты видишь. - Вижу, что потеряю тебя с этой Катериной! - Мама, перестань! Что ты сейчас видишь буквально? Посмотри в окно. - Ничего не вижу! Темно… - Совсем ничего? - Ну, месяц вижу. Луна растущая, завтра благоприятный день для пересадки и подкормки цветов. Так в «Урожае» написано… - Да нет же... Ты видишь вон те цифры? - Какие цифры? - не поняла мама. - Ну вот же, на доме, окна! Горят в виде почтовых цифр, цифры сменяют друг друга: три-четыре-восемь, три-четыре-восемь… Мама с тревогой посмотрела на сына, немного помолчала и вдруг изрекла: - А знаешь, Гешик… Может быть, и хорошо, что ты встретил эту свою Катерину. Ты у меня, конечно, хороший учитель, толковый математик, но нельзя же, ей-богу, столько думать о работе - этак и свихнуться можно! Цифры уже какие-то мерещатся… Хотя вообще-то сейчас ты в отпуске. Что же будет, когда начнётся учебный год?! Я думаю, тебе стоит показаться врачу. Ну, знаешь? Этому… Мама, подкрепившая свои последние слова неопределённым жестом рукой у виска, выглядела обеспокоенной. Геннадию вспомнилась загадочная утренняя старушка, и её фраза «я сразу поняла, что вы ИЗ НАШИХ», заиграла новыми, пугающими красками. Нервно сглотнув слюну, Геннадий повысил голос, в котором было больше отчаяния, чем раздражения: - Не надо мне никакого врача, я совершенно здоров! Неужели ты правда не видишь цифры?! Вот же они!!!.. Учитель математики очень выразительно протянул руку, чтобы указать маме на почтовые цифры, но, взглянув сам, осёкся – дом стоял безжизненный и тёмный, и только окна подъезда светились тусклым жёлтым светом. *** Примерно через час, когда одежда Геннадия была уже почти сложена в два больших ярких пакета с логотипами маркет-плейсов, его неутомимая родительница вновь решила заявить о своих материнских правах, причём в этот раз сделать это в духе трагического самоотречения. Тихо, как приведение, она возникла в дверном проёме комнаты сына, сомкнула губы в тонкую линию благородного страдания, и покорно, но решительно, произнесла: - Гешик, я решила. Гешик, который в это время сидел на корточках спиной к двери и, не думая ни о чём плохом, складывал в пакет полосатый свитер, от неожиданности вздрогнул так, что чуть не упал с корточек. - Ну