— Поднимайте взвод и мотоциклетный разъезд. Немедленно! И передайте в штаб: в квадрате возможна вооружённая группа, прошу выделить резерв — роту, не меньше. Одним взводом мы тут дыры не заткнём.
Шольц козырнул и метнулся к аппарату.
Через пять минут всё было готово. Краузе стоял во дворе, смотрел на взвод и нервно курил. Почему нервно? Да потому, что он не знал, что ждёт его на мельнице. Его инстинкт, отточенный годами, кричал ему: здесь что‑то нечисто.
— Выдвигаемся, — скомандовал он. — Задача: проверить линию, восстановить связь с постом. Если обнаружите противника — блокировать и ждать подкрепления.
Мотоциклы с колясками вылетели за околицу. За ними, грузно оседая в колеях, двинулся крытый брезентом грузовик с солдатами.
Сидоров поднял руку, и весь наш жалкий лагерь замер.
В трубке снова орали немцы.
Не спрашивали уже. Требовали.
Сырой, болотный воздух забирался под мокрую телогрейку, леденил спину. Младенец, завёрнутый в обрывки тканей и Дашиной кофты, тихо посапывал. Вера лежала на носилках из жердей, бледная, как… как труп. Но она была жива. Пока — жива.
Я стоял на краю островка, прижавшись лбом к мокрой коре берёзы. Лихорадка трясла меня так, что зубы стучали. Я сжимал челюсти до боли в скулах, пытаясь унять этот мелкий озноб.
Сидоров сидел тут же, на пне, прижимая к уху тяжёлую бакелитовую трубку немецкого полевого телефона. Кабель, который мы тянули за собой от места засады, змеился по мху и уходил в темноту. Его оставалось немного. Ещё сотня метров — и придётся резать. Но пока трубка давала нам главное: информацию о чужой панике.
Гена слушал эфир, зажмурившись и шевеля губами.
— Тихо, — вдруг шепнул Сидоров, взмахнув свободной рукой. — Слышу… держи!
Я подавил кашель и взял телефон. И услышал.
— Комендатура Красного вызывает мельницу!
Дальше немец затараторил так быстро, что я выхватывал только обрывки. «Zug»… «Kompanie»… и одно слово, повторённое дважды: «Bande».
Банда. Это уже про нас. А вот остальное… Беглую немецкую тарабарщину я не понимал — школьного запаса Семёна Семёновича на неё не хватало. Зато у нас был тот, кто понимал.
— Архип! Очкарика сюда.
Шрайбера подтащили к аппарату. Я прижал трубку к его уху, а ствол — к рёбрам.
— Переводи. Тихо и точно.
Шрайбер слушал, серея на глазах, потом зашептал, мешая немецкие слова с ломаными русскими. Я перепроверял его по тем крохам, что выхватил сам. «Zug» — взвод: уже поднят, на грузовике, с мотоциклетным разъездом. «Kompanie» — рота: запрос ушёл в штаб. И отдельно — пропавшая кабельная группа: её ищут тоже.
Слова совпадали с тем, что я расслышал. Если очкарик и врал, то в мелочах.