Но засада сработала. Немцы были деморализованы. Их офицер лежал с простреленной грудью. Миномётный расчёт был мёртв. Грузовики были изрешечены пулями и осколками.
Зыков снова открыл огонь. Короткими, экономными очередями он добивал тех, кто ещё шевелился на дороге. Сидоров таким же скупым огнём бил из MG‑34 по кюветам. Архип изредка посылал одиночный выстрел, и каждый его выстрел означал ещё один труп.
Я наконец‑то пришёл в себя и открыл огонь по коляске мотоцикла, где пытался спрятаться пулемётчик.
Через три минуты всё было кончено.
Стрельба смолкла, я поднялся и… просто опустил руки. У меня больше не было сил. Ноги — вата, в груди — позывы кашля, а в голове — пустота. Чтобы прийти в себя, сделал то, что делал в Чечне. Ударил себя по щеке, чтобы взбодрится и это сработало.
Заметив, что Сидоров с MP-40 в руках сближается с колонной, тоже двинулся к немцам.
— Зыков! Сидоров! — крикнул я хрипло, спускаясь к дороге. — Проверьте машины! Архип — прикрой!
Архип остался на склоне, держа под прицелом дорогу, кузова и канаву. Зыков кивнул, подхватив с земли маузер Митяя. Я обернулся к нему на миг и, хоть и не видел его глаз, понимал, куда он смотрел. На Митяя, который лежал, так и не добежав до противника в пятнадцати метрах от него.
Я подошёл к первому «Опелю», который затормозил на мосту. Обер-лейтенант лежал на спине, раскинув руки. Глаза открыты. В нагрудном кармане его кителя торчал уголок конверта. Я протянул руку, вытащил письмо, развернул. Крупный детский почерк вперемешку со взрослым: «Карл нарисовал тебя на лошади, говорит, ты победил дракона. Хельга вышивает, плачет без тебя. Возвращайся скорей. Твоя Марта».
Секунду я держал этот листок в пальцах. Кто-то ждал этого человека так же, как Зося ждала меня.
А потом я смял его и бросил в грязь. Если я сейчас начну думать о Марте, Карле и Хельге, то перестану думать о Даше, Вере, Пете и тех, кто сидит в болоте. Я выбрал своих.
— Второй чисто, — доложил Сидоров, вылезая из‑за второго грузовика. — Кто на виду — мёртвые.
Я кивнул и выглянул с моста вниз.
Под настилом, на мелководье, лицом вниз лежал Лёва. Вернее, то, что от него осталось. Тело студента было изуродовано взрывом, но его по‑прежнему можно было узнать по этой дурацкой немецкой форме, которая была ему велика.
Я присел на корточки и сдержал в себе крик. Хотя толком ничего не испытывал в данный момент. Внутри было пусто. Ни слёз, ни злости. Просто пустота. Вот и всё. Студент погиб от собственной гранаты.
— Стас, — позвал меня Архип. Он к этому времени уже спустился со склона и стоял у заднего колеса мотоцикла рядом с коляской. — Тут двое живых.