Фыркать перестала, потому как я ей понятен стал. Не полубарчук при деньгах шальных, как раньше дразнилась, а человек с профессией! В газете работаю! А к Саньке она и раньше хорошо, и жалела почему-то. Вот… мирно теперь живём.
Разбудили меня голоса.
— Вот же! Сам не заметил, как заснул!
Скинув засохшую вату, потёр глаза и от души назевался, глядя на часы. Ничо себе! Никак Надя уже из гимназии?
Надя пришла, да не одна, а с родителями и фотографом. Юркий такой мужчинка почти французистого типа.
— Шалом, — поприветствовал я его машинально, зевая. Ну и дальше на идише чутка. Дрогнул тот, и глазами так на Владимира Алексеевича с супругой.
— Месье Поль⁈ — опекун иронично приподнял бровь.
— Ну а если и да? — отозвался тот с обречённым видом.
— Для коммерции удобней, — поясняю я за француза, — здесь-таки не Одесса и не Западные губернии, где все привыкли, могут и косо посмотреть. Разница в доходах у Рабиновича и месье Поля может отличаться в разы.
— Я могу надеяться… — просительно начал месье из жидов.
— А… — дядя Гиляй махнул расстроено рукой, — такой анекдот пропал! Слово.
Успокоенный фотограф вновь захлопотал. Оказалось, што пришли фотографировать кота, ставшего прототипом сэра Хвост Трубой. Ну и всех домашних заодно, раз уж пришёл.
Я сразу заволновался, и на дядю Гиляя этак укоризненно. Люди к такому событию загодя готовятся, а тут так! А⁈ Безответсвенность и небрежность, вот как это называется! Ишь, сюрприз у них!
В ванную комнату умываться, да причёсываться. Потом лучший костюм… Санька пришёл, ещё сильней меня заволновался.
Владимир Алексеевич, смотрю, смутился мал-мала. Дошло, што мы с Санькой не из господ ни разу, и это для нас ого! Событие! Да и для господ, которые не газетчики, тоже вполне себе серьёзно. И мы!
— Небось и в деревню послать можно, — страшно округляя глаза, прошипел Санька.
— Кому?
— Да хоть кому! Штоб знали, а⁈
— И то! — согласился я жарко, — Голова! То-то разговоров будет! Знают даже если, то через пятые языки и десятые уши, а тут — нате! Фотографическая карточка, пожалуйте любоваться!
Мы так переволновались, што нас первыми и фотографировали, штоб успокоились. Потом уже Гиляровских и нас с ними.
— Сколько карточек, месье? — поинтересовался фотограф. Мы с Санькой переглянулись, и не сговариваясь:
— Десять!
— По десять каждой! — поправился я, и Чиж закивал.
— В деревню, — начал он загибать пальцы, — Фире с тётей Песей в Одессу, Косте-моряку…
— Ви знакомы с Костой? — фотограф уставился на нас немигаючи.
Киваю осторожно, а то мало ли…
— Шикарно! — восхитился месье Кац, выпучив глаза и подав вперёд носатую морду лица, — а не ви ли таки случаем, автор песни за Косту-моряка?