— Ну я даже не знаю, Женек… Я бы хотел прыгнуть, конечно, но…
Договорить он не успел, потому что его как будто толкнули в спину. Он не успел ничего сообразить, как уже сидел по уши в снегу. Целый и невредимый, но порядочно ошалевший.
— Красавчик, Игорян! — крикнул Женька, тут же прыгая следом.
— Это вы меня толкнули, козлы⁈ — завопил Игорь.
— Ты что, охренел? — возмутился такому навету Женька и тут же стукнул Игоря в ухо.
Вадик, глядя на это, прыгать в сугроб не стал и тихонько слез с гаража.
Не повезло и Гене Люткину. К нему сегодня в гости пришли дядя и тетя… точнее, не к нему, а к его родителям, но с Геной они тоже пару минут пообщались. Спросили, как его зовут, хотя прекрасно это знали, сколько ему лет и кем он будет, когда вырастет. Ну а Гена, у которого с утра было плохое настроение, немного грубовато ответил:
— Машинистом метро хочу быть. Он целый день просто ведет поезд и ни с кем не разговаривает, и вообще никаких людей рядом нет. Здорово.
Взрослые натянуто засмеялись, как будто услышали не очень удачную шутку, и ушли пить чай с тортом. А Гена, конечно, даже не подозревал, что теперь точно станет машинистом метро, когда вырастет. Неважно уже, чего он там хочет на самом деле.
И еще одно желание было загадано в это воскресенье. Последнее на сегодня, и загадал его Вася Дулов, который вчера простыл и шмыгал носом, из-за чего сегодня на улицу выпущен не был. Глядя в окно, покрытое морозными узорами, он задумчиво сказал:
— Надеюсь, завтра будет тепло.
И да, утро третьего декабря оказалось на редкость теплым. Желания Васи не хватило, чтобы растопить снег и превратить зиму в лето, но столбик термометра поднялся выше нуля, и некоторым детям даже разрешили идти в школу в куртках.
И в школе желания тоже загадывались. Когда ты учишься в четвертом, пятом или шестом классе, то значительная часть твоей жизни вертится вокруг учебы. Именно с ней у многих связаны желания и чаяния.
И иногда их произносят вслух.
Первым оказался Вадик Лихарев. Всю субботу он воевал в битве снежных крепостей, а все воскресенье — колобродил с дружками. Письменное домашнее задание все-таки худо-бедно приготовил, а вот на устное махнул рукой — оно ведь эфемерное, неопределенное. Кто может сказать наверняка, учил ли ты эти стихи, читал ли эти параграфы? Урок длится всего сорок пять минут, а ребят в классе почти тридцать — всех спросить не смогут.
Но все-таки Вадику было страшновато. Он ужасно не любил эти неловкие моменты, когда тебя все-таки спрашивают, а учебника ты даже не открывал, и понятия не имеешь, о чем там вообще речь, и нужно стоять перед классом, мяться и мекать, тщетно пытаясь расслышать подсказку и прекрасно понимая, что учитель ее тоже услышит. Поэтому в начале первого урока он тихо-тихо бормотал: