Всё сильнее хотелось нечистой обратно на болото своё, да не из того теста была она слеплена, чтоб сдаваться в начале дорожки.
По старому нечистая, в конце-то концов, уже пожила. Тоскливо. Получше, чем в тереме царском, но и сидеть в трясине столетиями весёлого мало.
Везде болотнице горемычной маятно, везде несладко.
По иному шли дела у Ивана. Царевич все дни с братьями трепался, со служилыми охотился. Ночи с женой молодой миловался — ни на что жалобы не имел. Всё хорошо у него, всё справно, да мысли в голове чудные вертятся. Чего б не ходить любимой его всегда человеком? Чего ради в лягушку рядиться? Проклятие это, аль придурь девичья? Мириться царевичу, аль спасать Василисушку, аль кулаком по столу стукнуть?
Хоть младшим Иван был, а всё-таки не дурак. Подумал, покумекал, да и решил про себя: не просто так Василиска об оборотничестве своём молчит. Тварью ночной она быть не может — почуяло бы сердце любящее. Значит, девица она есть зачарованная. Коль подмоги не просит да к жрецам не идёт — значит, хуже от этого станет. Раз мужу любимому не говорит — видать, уста у неё сомкнуты происками колдовскими. Иначе и быть не может.
А в делах волшебных торопиться нельзя, то каждый ребёнок ведает.
Не спешил Иван, не рубил сгоряча. Ни к волхву не пошёл, ни к ведунье морановой. С отцом-батюшкой и то советоваться не стал, секрета женовьего выдать не решился. Зато сам навострил ушки, наблюдать начал за Василисушкой.
Днём глядел — лягушка-квакушка, глаза пучеглазые. Пока слов человеческих не молвит — так от любой другой, по болоту скачущей, и не отличишь.
Ночью же, напротив, девица-девицей, одна странность — красивая больно. Прекрасна так, как богини одни бывают и то лишь по волхва рассказам. Сам Иван богинь тех в жизни не видал, ручаться не мог.
А Василисушку, как свет белый прекрасную, каждую ночь руками своими трогает, устами уста её целует.
Не замечал Иван странностей окромя оборотничества дневного, пока как-то раз до рассвета проснуться его не угораздило.
Лучи солнца красного в окно ещё не светили, да из-за окоёма проглядывать начали. Запряг Хорс-Сияющий коней волшебных в колесницу солнечную, но вскачь пустить еще не успел. Отлучился, видать, водицы на дорожку выпить. И почувствовал Иван, загривком ощутил: колдовство творится в его палатах. Ни шевельнулся, ни дёрнулся, ни вздохом шумным себя не выдал. Глаза приоткрыл до щёлочки мелкой, средь ресниц пушистых совсем незаметной.
На жену свою возлюбленную уставился.
Встала у стены его Василисушка, от солнца восходящего подальше. Замурлыкала что-то, под нос себе зашептала, а кожа человечья с неё слезать и начала. Да не лоскутами, не ранами рваными, а будто сарафан льняной через голову стащила Василиса.