Он долго смотрел на цифры, потом поднял на меня глаза:
— Это… это за один проект? — он шокировано смотрел на меня.
— За один, — кивнула я, — судя по тем бумагам, что мне прислали, работы там очень много, на несколько месяцев.
Мама всхлипнула и отвернулась к окну. Я видела, как она прижала руку к груди привычным жестом, который я ненавидела. Отец молчал, но я знала, о чем он думает. О кредитах, которые висят на нашем питомнике, о том, что банк уже дважды присылал уведомления, о том, что дом заложен, а машину он продал еще в прошлом году, о том, что маме нужна операция на сердце, а денег нет.
— Это шанс, — сказала я тихо. — Я помогу расплатиться с долгами, мы сможем оплатить мамину операцию, мы выберемся.
— Дочь, ты не должна решать наши проблемы, — отец сжал мою руку.
Его пальцы были сухими и шершавыми, это были руки человека, который всю жизнь работал.
— Это не ваши, а наши проблемы, потому, что мы семья, — отрезала я.
Он ничего не сказал, просто кивнул. Мама подошла, обняла меня сзади и уткнулась лицом в мои волосы. Я почувствовала, как ее слезы капают мне на шею.
— Только ты там осторожнее, — прошептала она. — Горы, мало ли что и на сердце у меня что-то неспокойно.
Я улыбнулась:
— Мам, это не горячая точка, это Красная Поляна, там курорт.
Она ничего не ответила, только крепче сжала мои плечи.
На следующий день я подписала контракт, не подозревая, что только что, этой подписью, я изменила свою жизнь.
И вот теперь, глядя на то, как из-за поворота выползают заснеженные вершины, я чувствовала, как внутри все трясется. Не потому, что боялась работы или новых людей, а потому, что я боялась своих воспоминаний.
Сева любил горы. Он всегда говорил, что горы — это единственное место, где он чувствует себя живым. Не наследником империи, не человеком в дорогом костюме, а собой.
Мы ездили с ним в Кавказские горы зимой, на Новый год, где он учил меня стоять на лыжах, хотя я падала чаще, чем ехала. Сева смеялся, поднимал меня, отряхивал снег, а вечерами мы сидели на террасе, пили глинтвейн и смотрели на вершины.
— Однажды я куплю здесь дом, — с улыбкой говорил он, — старый, с большим садом. И мы будем жить тут каждую осень.
—Ты же не умеешь жить без Москвы, — смеялась я, — ты же человек мегаполиса.
— Это только так кажется, — качал он головой, — с тобой я хочу жить вдали от всех.
Теперь эти горы, деревья, этот воздух — все напоминало о нем. Каждый поворот серпантина, каждая вершина. Я смотрела в окно и видела не пейзаж, открывающийся передо мной, а его лицо. Слышала не шум двигателя машины, а его голос. И от этого хотелось зажмуриться, зажать уши и закричать. Но я сидела тихо, только сжимала руки в кулаки так, что ногти впивались в ладони.