Злата
Телефон звонит в начале третьего ночи, и я понимаю, кто это, раньше, чем открываю глаза.
— Лаврова? Пульт. У вашего Ветрова нарушение периметра. Браслет в зоне запрета уже четыре минуты. Наряд выезжает?
Я сижу на кровати в темноте, в одной футболке, и слушаю, как за окном льёт.
Скажу «да» — и всё. Наряд с автоматами, протокол, суд. Браслет поменяют на настоящую решётку. Ровно то, ради чего я полгода назад сама попросила этот участок. Никто в отделе не знает, зачем. Он — тем более.
— Нет, — говорю я. — Не надо наряд. Я сама.
— Лаврова, это не по инструкции…
— Я ближе. Двадцать минут. Если не подтвержу — высылайте.
Я натягиваю джинсы прямо на голые ноги, куртку прямо на футболку. Волосы не собираю. Первый раз за полгода еду к нему не в форме и не с пучком.
И всю дорогу, под дворниками, которые не справляются с ливнем, я говорю себе, что еду проверить. Только проверить.
Вру.
* * *
Гордей
Я стою за калиткой.
Ровно за ней — один шаг наружу, на мокрый асфальт. Браслет на щиколотке пищит каждые десять секунд, тонко и злобно, как комар, которому не дали крови. Дождь такой, что футболка на мне превратилась во вторую кожу, а потом я её снял и бросил на забор, потому что какая разница.
Я жду.
Я не знаю, кто приедет. Может, наряд. Тогда меня положат лицом в лужу, и завтра я буду в СИЗО, и всё это — полгода, двор, груша, её среды — закончится. Я это понимаю. Я специально вышел, чтобы это понять.
Если приедет наряд — значит, ей всё равно.
Фары.
Белая машина, мне её цвет не нужен, я узнаю её по тому, как она тормозит — заранее, плавно, даже сейчас, даже ночью, даже когда я нарушил всё, что можно нарушить. Правильная. Даже паникует она правильно.
Хлопает дверца. Она идёт ко мне под дождём, и я не сразу понимаю, что не так.
Волосы.
Я полгода видел её только с пучком, затянутым так туго, что больно смотреть. А сейчас они распущены, мокрые, тёмные от воды, липнут к щекам и к шее, и она убирает их с лица ладонью, и это самое неприличное, что я видел в жизни. Хотя я видел многое.
* * *
Злата
Он стоит за калиткой без футболки, под ливнем, и улыбается.
Улыбается.
— Ты больной? — я кричу, потому что дождь громче меня. — Ты понимаешь, что ты сделал? Шагни назад! Сейчас же!
— Привет, инспектор.
— Ветров, назад!
— А то что?
— А то я вызову наряд, и ты сядешь!
— Так вызывай. — Он разводит руками, и с него течёт вода, по плечам, по груди, по животу, туда, где мокрые спортивные штаны держатся на честном слове. — Вот он я. За калиткой. Нарушение. Звони.
Телефон у меня в кармане. Я чувствую его бедром.
Пульт ждёт.
— Почему? — спрашиваю я. — Зачем ты вышел?