Мост опустел к полуночи.
Водолазы ушли последними — усталые, промокшие насквозь, с пустыми руками, которые так и не сомкнулись вокруг того, ради чего они спускались в воду. Следователи из Москвы, которых вызвал Руслан, закончили осмотр — сделали замеры, сфотографировали каждый след, каждую царапину на перилах, каждую трещину в асфальте, будто надеялись найти там разгадку, которой не существовало. Всё, что могли, зафиксировали, хотя сами не знали зачем, потому что и так всё было ясно: она прыгнула, вода приняла её, течение унесло, и никакие замеры не вернут её обратно. Скорая уехала ещё засветло — не пригодилась, не для кого было раскладывать носилки и готовить капельницы, некому было ставить уколы и слушать сердце, которое уже остановилось. Полицейские свернули оцепление, погрузились в машины и растворились в ночи, и только мигалки на пустой трассе продолжали бессмысленно кружить, будто надеялись, что ещё кого-то спасут, будто отказывались верить, что всё кончено, что точка поставлена, что смерти больше нет, а есть только жизнь, которая продолжается без неё.
Кирилл сидел на краю моста. Не на асфальте — на бетонном парапете, свесив ноги вниз, туда, где в черноте воды отражались редкие звёзды, холодные и далёкие, как всё, что осталось в его жизни после того, как она оборвалась. Он сидел так уже восемь часов, не двигаясь, не мигая, почти не дыша — просто сидел и смотрел, как течёт вода, как уносятся последние минуты того дня, который разделил его жизнь на «до» и «после». Не ел, не пил, не говорил. Артём подходил несколько раз — приносил воду, кофе, — Кирилл не брал. Не видел. Не замечал. Он смотрел в воду и ждал. Чего — не знал. Её всплывшее тело? Знака? Чуда? Вода текла равнодушно, беззвучно, ничего не возвращая, и этот её покой был страшнее любого крика, любой бури, потому что он означал одно: ей всё равно.
Следователи подходили с вопросами — он молчал. Капитан Родионов, лет сорока с усталыми пронзительными глазами, которые видели слишком много смертей, чтобы ещё чему-то удивляться, осторожно коснулся его плеча. Кирилл стряхнул его руку, даже не повернув головы, даже не вздохнув — просто стряхнул, как назойливую муху, которая мешает смотреть в пустоту. Родионов вздохнул, отошёл, махнул своим — не надо, не сейчас. Артём объяснял — потом, завтра, дайте ему время. Но времени не было. Была только вода, только она, только её последний взгляд — синие глаза с белыми пушинками, которые он будет помнить до последнего своего вздоха.
Под утро, когда небо над горизонтом начало сереть, окрашивая облака в бледно-розовый, будто сама природа стеснялась своей красоты перед лицом смерти, Кирилл встал. Ноги затекли, занемели, пальцы потеряли чувствительность — он не почувствовал ничего. Артём подошёл к нему, положил руку на плечо, и это прикосновение было единственным, что ещё держало Кирилла в этом мире.