Вот сейчас, я заметил, в России полюбили фразу об отсутствии в истории сослагательного наклонения. Как и в мое время, нынче тоже возникают фразы , и их повторяют к месту и не к месту. История, видите ли, не имеет… Может, и не имеет, только бывают случаи, когда она предоставляет словно бы вторую попытку. Это – повторение и одновременно неповторение того, что было.

Как же иначе объяснить, что мне был дан еще один шанс для жизни? Что я – если называть вещи своими именами – воскрес? Что Анастасия дожила до поздней своей встречи со мной? Что мне встретилась Настя, которую я люблю и которая любит меня? Неужели всё это – просто отдельные случаи или, более того, – случайности? Конечно же, нет. Я и Настя (и Анастасия!) имеем дело с кусочками одной мозаики, потому что, когда множество случайностей складывается в общую картину, это – закономерность.

Не могу заставить себя пойти на могилу Анастасии. Боюсь поверить в то, что она умерла.

Сейчас, когда жизнь понемногу входит в русло, сквозь всё, что бы я ни делал, сквозь самую бытовую повседневность проступает счастье. Собственно, повседневность и есть счастье – ходить куда хочешь, читать что хочешь… Наконец, просто жить. Но главное счастье мое – в Насте и в ожидании ребенка. Вечерами, когда сидим с Настей на диване, я глажу ее живот. В котором почти еще незаметны изменения. А то, что якобы заметно, – так говорит Настя, – плод моего воображения. Что ж, ей виднее: как ни крути, она свой живот лучше знает.

Думаю о маленьком беспрерывно. Написал сейчас “маленьком” – и вроде как соотнес с мужским полом. На самом деле это не так. Мне кажется даже, что девочку я хотел бы больше. Она продолжила бы этот ряд – Анастасия, Настя… Непонятно лишь, как ее следовало бы назвать. Неудобно, когда вся семья носит одно имя.

Ребенок – любимая Платошина тема. Даже неожиданно как-то… Откуда в мужчине столько материнства? Правильнее бы сказать – отцовства, но это почему-то не звучит. Вечерами он начинает гладить меня по животу, и мне щекотно. Спрашивает, почему я напрягаюсь, когда он меня касается. Пожимаю плечами, но сама-то знаю, почему: чтобы не засмеяться от щекотки, смех бы его наверняка обидел. И еще боюсь пукнуть. С беременностью меня стали мучить газы, особенно после ужина. Они, по-моему, делают живот больше, а Платонов мой принимает это за рост маленького.

Мы тут всё думали, в какой квартире нам теперь лучше жить – в моей или в платоновской. Решили, что в платоновской. Решили – это я и Гейгер, а Платонов, лапочка, не вмешивался. Гейгер сказал, что размороженному человеку лучше жить в знакомой обстановке. По поводу жизни размороженных с ним лучше не спорить – настоящий спец. Да и нет такой необходимости: квартира на Большом лучше и удобнее. А мою квартиру сдадим – чего она будет простаивать? Гейгер хоть и выбил для Платоши государственную поддержку, но уже сейчас понятно, что ею одной не обойтись. Наше государство потому что очень вяло поддерживает.