— Ваш отец — наследник первой очереди по закону, — начал Гарипов. — Но поскольку есть завещание…
— Обязательная доля ему не положена.
Он посмотрел на меня поверх очков, кажется, с одобрением.
— Совершенно верно. Теперь опись. Предварительная, часть сведений ещё не пришла.
Три листа под скрепкой. Я читала их так, как читают выписки по счетам на работе, сверху вниз, не пропуская строк. Жилой дом с участком, Нагорная, 1. Хозблок. Склад. Два жилых дома здесь же, на Ильинской, сданные в аренду. Счета в трёх банках, в рублях и в евро. Счёт в Цюрихе. Ценные бумаги, перечень отдельно. Банковская ячейка в Москве: «золото в слитках, двенадцать единиц; монеты золотые, коллекция; документы». Ещё одна ячейка, в Калуге. Содержимое не описано. Живопись, без оценки. Библиотека, без оценки.
Внизу третьего листа карандашом была выведена цифра. Почерк был круглый и аккуратный, гариповский.
Я посчитала нули. Потом посчитала ещё раз.
Двести двадцать миллионов.
— Это в рублях?
— В рублях. По самой осторожной оценке. Без дома, без живописи, без библиотеки и без ячейки в Калуге.
Голова у меня на секунду выключилась. Вчера ночью я думала, что восемнадцать миллионов за дом — это много.
Я подумала про папу. Про сумку с инструментами, с которой он ездит по вызовам на электричке в Бирюлёво и Химки, потому что после смерти мамы так и не купил машину. Про ноутбук, на который он в прошлом году три месяца копил, чтобы подарить мне на день рождения. А я делала вид, что не знаю.
— Теперь обязательства, — сказал Гарипов, и голос у него стал суше. — Вместе с имуществом к наследнику переходят и долги.
— В пределах стоимости наследственного имущества.
— Совершенно верно. Известных мне долгов перед банками, налоговой или физическими лицами у Елизаветы Андреевны нет. Однако… — Он положил на стол картонную папку с тесёмками, старую, с выцветшей надписью «Дом». — Она распорядилась, чтобы вы ознакомились с этими документами и подписали отдельное заявление о принятии её обязательств. Что эти документы означают, я не знаю.
Я развязала тесёмки.
Стопка была сантиметров пять толщиной. Бумаги лежали вперемешку, без всякой хронологии.
Расписка тысяча восемьсот сорок второго года, на полстраницы, «въ полученіи сполна», без суммы. «Условіе о выпасѣ», где не сказано, кто и что пасёт. Письмо на немецком. Тонкая бумага хрустнула у меня в пальцах, и я положила лист обратно, не дочитав. «Договоръ съ Обществомъ Покровской голубятни объ абонементѣ», тысяча восемьсот девяносто седьмой год. Я перечитала название дважды. Абонемент. На голубей. «Охранное обязательство» тридцать первого года, на машинке, с синей печатью какого-то треста. Бумаги шестидесятых, восьмидесятых. Два свежих листа с принтера, две тысячи девятнадцатый год: «Соглашение между Домом Аргон в лице Аргон Е. А. и Советом г. Покровска о порядке взаимодействия». Подпись была только её. До дна папки я не дошла.