Глину на Покровском кладбище развезло ещё ночью, и к одиннадцати в колеях между оградами стояла жёлтая вода. Старые берёзы проросли сквозь чугунные решётки. Кресты стояли вперемешку: с ятями и ангелами без носов, советские из мраморной крошки с фотографиями на эмали и новые, гранитные, с портретами, выжженными лазером. Над всем этим, на холме, белела церковь с одним зелёным куполом.
Гроб поставили на два табурета у церковной ограды, а крышку прислонили к берёзе. Елизавету Аргон хоронили в сером костюме мужского кроя и белой рубашке, застёгнутой до горла. Волосы у неё были белые и короткие, зачёсанные назад. На среднем пальце левой руки, у самого ногтя, осталось чернильное пятно. В морге его то ли не заметили, то ли не стали оттирать.
Священник читал быстро и негромко. Кадило ходило на цепочке, пахло ладаном и мокрой землёй. Соседки в одинаковых тёмных куртках подпевали там, где помнили слова, и одна из них плакала в голос.
Я стояла у гроба и смотрела на чернильное пятно у неё на руке.
Гроб был дорогой, тёмного вишнёвого лака, с латунными ручками. Солнце пробилось сквозь берёзы, легло на его бок длинной полосой, и в лаке отражались ветки, край церкви и кусок неба, совсем синего. Такого неба в Москве в конце августа я не помнила.
Это были похороны моей бабушки. Я повторила это про себя, как повторяют номер телефона, и ничего не произошло. Я видела её один раз, маленькой, и запомнила портрет во всю стену и папин голос за дверью. На маминых похоронах меня держали под руки с двух сторон, потому что я не могла стоять. Здесь меня держала под локоть Тамара Ильинична, пальцы у неё были холодные даже через рукав, и держала она, кажется, больше для себя.
Мне было стыдно, что мне не больно. И ещё стыднее, что в голове сама собой крутилась цифра с «Циана».
Папа не приехал. Вчера вечером я написала ему, где и во сколько, галочки посинели, и всё. Утром я проверила ещё раз.
Я снова посмотрела на пятно и почему-то представила, как она сидит вечером у окна, в большом пустом доме, и пишет перьевой ручкой, которая течёт. Как не замечает, что запачкалась, потому что пишет что-то важное. Лампа, кот на подоконнике, чай остыл. Кому можно было писать каждый вечер, если ни с кем не разговариваешь? Я не знала. Я ничего про неё не знала, и эту картинку тоже придумала сама, от начала до конца.
Внучке у гроба положено смотреть в одну точку, и никто не проверяет, в какую. Через пять минут я смотрела на людей.
Кто все эти люди?
Соседок я понимала. Остальных, человек двадцать, не понимала, и каждый из них, судя по лицам, знал о ней больше меня. Отличная внучка. На похоронах бабушки в массовке.