— Зажми! — просипел Кинг. — Зажми рану!

Мне в руки сунули тряпку. Я положил ее на живот. Хотел зажать, но не смог — стало нестерпимо больно. Я застонал.

— Потерпи! Ты зажми рану! Зажми!

Я стиснул зубы и придавил тряпку к животу. Захотелось кричать во все горло, но я понимал, что делать этого нельзя — там, совсем недалеко, медведь жрет человека. И хватит ему этой еды минут на сорок. А потом он вполне захочет продолжить трапезу.

Еще я понял, что крови тоже нельзя течь на землю — чтобы зверь не почуял след. Поэтому я прижал тряпку сильней к ране. Показалось, что там, внутри живота, разлился кипяток. Все жгло и было нестерпимо больно.

Кинг и Генка, увидев медведя, вдруг обнаружили в себе второе дыхание и бежали теперь вприпрыжку, причем умудрялись еще и волочь меня. Я ощущал свое пятой точкой все камни и выбоины, но не жаловался. Одно только осознание того, что мы уходить все дальше от медведя заставили меня молчать и не жаловаться на судьбу.

В какой-то момент, когда очередная колдобина заставила перетряхнуть все мои внутренности, я почувствовал, что начинаю терять сознание. Белая пелена начала окружать меня, и я уже ничего не видел. Разум проваливался в этот туман, и я отчетливо понял, что сейчас умру. Мне захотелось сказать парням, чтобы бросили меня, чтобы не тратили силы. Зачем тащить труп? Но не смог даже открыть рта.

А потом я потерял сознание.

Сколько я был во тьме я не знал — время тоже утратило для меня всякое значение. Когда же сознание вновь вернулось ко мне, первое, что я почувствовал — горечь на губах. Потом понял, что мы остановились. Сквозь шум в ушах услышал разговор Кинга и Генки.

— Уверен, что это поможет?

— Должно. Обезболивающее.

— А может, дурман-травы ему этой дать?

— Какой еще дурман-травы?

Генка рассказал Кингу о наркотике, который растет здесь и который мы по незнанию заварили в чай. Он говорил то весело, смеясь, красочно пересказывая наши галлюцинации, то серьёзно и тихо, особенно в тех моментах, когда мы оказались в доме Алика.

— Давай, — наконец произнес Кинг.

— Уверен?

— Он может и не дотянуть, — совсем тихо ответил тот.

Генка ничего не ответил. Я слышал, что он куда-то отошел. А потом мне в рот засунули несколько листков.

— Андрей, давай, разжуй. Так нужно.

Я с трудом принялся мочалить растение, чувствуя, как растекается терпкой сладостью сок. И вскоре боль начала отходить.

— Пить… — прохрипел я.

Мне тут же сунули снега. Я рассосал его, открыл глаза. Стало немного легче.

— Андрюха, ты как? — спросил Генка.

— Нормально, — простонал я.

Говорить было больно. Я глянул на живот, увидел там повязку, которую успели сделать парни.