— Господин Джонс, — произнес Птолемей примирительно, — у нас с вами были разногласия, и отчасти я признаю, что также виноват в вашем поражении.

Эти слова, произнесенные с напускным дружелюбием, явно давались первому министру нелегко. В них сквозили фальшь и расчет, плохо скрытые за маской добродетели. Но Птолемей понимал — сейчас не время для выяснения отношений и сведения счетов. Перед лицом грядущих битв ему нужны были верные союзники, пусть даже такие.

— Более чем виновны, — пробурчал Илайя, бросив на первого министра хмурый взгляд исподлобья.

В этой короткой фразе, брошенной сквозь зубы, прозвучал целый спектр эмоций — от обиды и разочарования до затаенной злости. Адмирал явно не питал иллюзий насчет искренности Птолемея и его готовности признать свои ошибки. Он уже хорошо знал этого человека — его беспринципность, циничный расчет и беспощадность к соперникам.

— Оставим в прошлом обиды и снова объединим наши усилия в борьбе с общим врагом… — продолжал первый министр, сделав вид, что не заметил колкости Джонса.

Его голос звучал мягко и вкрадчиво, словно змеиное шипение, гипнотизирующее жертву перед броском. Птолемей умел убеждать и обольщать, играя на самолюбии и тщеславии собеседников. Он ловко использовал их слабости и страхи, превращая вчерашних недругов в послушных марионеток.

Илайя внимательно посмотрел на первого министра, пытаясь разгадать его истинные мотивы и намерения. В прищуренных глазах адмирала отражался напряженный мыслительный процесс — словно он просчитывал возможные ходы в сложной шахматной партии. Джонс слишком хорошо знал, что за внешней любезностью Птолемея всегда скрывается расчетливый и безжалостный манипулятор, готовый использовать окружающих в своих целях.

Но сейчас, глядя в эти холодные глаза, светившиеся притворным дружелюбием, американский адмирал вдруг с ясностью осознал, что первый министр явно в нем нуждается. Джонс на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями. Илайя пока не понимал, что он него хотят…

— После вашего отбытия из Большого лагеря, адмирал Дессе открыто изменил нашему общему делу и сейчас имеет статус врага государства.

Эти слова, произнесенные Птолемеем с нарочитой небрежностью, словно речь шла о чем-то малозначительном, повисли в воздухе, словно едкий дым. Первый министр умел играть на чувствах собеседников, используя полуправду и откровенную ложь, чтобы очернить соперников и возвысить себя. Сейчас он явно пытался представить Павла Петровича Дессе предателем и изменником, достойным лишь презрения и скорой расправы.