Я открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. Сердце колотилось так, что готово было пробить грудную клетку. В салоне пахло жженой резиной и паленым сцеплением.

— Все целы?! — прохрипел я, оглядываясь назад. Сэм сидел, вцепившись побелевшими пальцами в спинку моего сиденья, его глаза были широко распахнуты. Коля стоял в люке, судорожно вдыхая воздух. Рауль дышал как загнанная лошадь, намертво сжимая руль.

— — только и смог прошептать мексиканец, глядя в разбитое лобовое стекло.

Dios mio...

Я перевел взгляд вперед. Мы вылетели не на улицу. Портал Зимина, наведенный на сигнал SOS, выплюнул нас прямо внутрь какого-то огромного, разрушенного здания. Мы пробили витрину. Вокруг валялись обломки офисной мебели, разорванные провода и куски мраморной облицовки.

Но сквозь пробитую витрину и провалы в стенах мы видели небо. Оно не было фиолетовым, как в Москве. Небо здесь было свинцово-серым, тяжелым, затянутым низкими, густыми тучами. И с этого неба медленно, непрерывно, крупными хлопьями падал пепел. Он укрывал разбитый асфальт и остовы сгоревших желтых такси толстым, серым, мертвым ковром.

Прямо перед нами, в конце улицы, уходящей в серую пелену, возвышался расколотый пополам, узнаваемый силуэт небоскреба. Крайслер-билдинг. Его шпиль был обломан, а стальной фасад густо оплетен пульсирующими серыми нитями биомассы Ткача.

На улицах стояла гробовая, могильная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в пустых оконных пролетах. Город, который никогда не спал, был мертв.

Мы сидели в израненном российском УАЗе посреди мертвой таймс-сквер или одной из авеню. — С возвращением домой, парни, — тихо, с горечью сказал Сэм, лязгнув затвором своей винтовки. — Добро пожаловать в ад.