Алекс свернул с трассы на щебёную дорогу, уходящую в туман. Фонарик пробивал молочную пелену фута на три вперёд, пока он не налетел на кованые ворота с острыми пиками. За ними холм, наверху — особняк из тёмного дерева с островерхими башенками. Доски крыльца провалились под ногами. Дверь открыла девушка с каштановыми ветвями волос и светлыми глазами, в которых Алекс заметил странную неохоту. Она назвалась Люси, пригласила ужинать, и он шёл за ней по коридору, слыша только собственные шаги. В гостиной за длинным столом в инвалидном кресле сидел старик с поседевшими висками. Три прибора, три бокала, графин вина. Алекс опрокинул свой бокал, мир смазало широкой кистью, и он проснулся при свечах в комнате с оккультными знаками на стенах.

Алекс — страховой агент с улыбкой для пожилых джентльменов и голубыми глазами, которые скрывают то, чем он становится ночью. Он привык есть один, прятаться, молчать о том, что вырывается из него по полнолунию или от злости. Раньше любая инфекция укладывала его на недели, теперь он не болеет, но помнит страх. Дорога отнимает силы, клиенты ждут на побережье, а он торопится — не от жадности, а от невыносимости задерживаться. В мотелях с липким потом за прилавком он узнаёт себя: тот, кого боятся, тот, кого прячут. Люси оказалась такой же голодной, и в этом он нашёл не опасность, а странное, непривычное облегчение.

Старик хотел его тело, древняя душа в ветхой оболочке ждала переселения. Люси должна была помогать, но принесла книгу слишком поздно и слишком явно — она хотела спасти чужака, не сумела, потом сама припала к разорванной вене рядом с ним. Алекс разорвал верёвки, вошёл в старика зубами, а Люси подвинулась, припала к той же ране, и они ели вместе, глядя друг на друга с детской жадностью. Теперь она сидит в его пассажирском кресле в платье в красную клетку, собирает волосы в хвост и жалуется на багажник. Алекс едет на побережье за деньгами, потом за гробом старика. Они уже целуются медленно, с обещанием, и он любит её прохладу, её вечность, ту, что им предстоит разделить вместе.