Через час они уже тряслись по валонгскому тракту на запад. Вернее, тряслись только Брат Ричард и несколько новобранцев, что сидели в повозках. Сам Кирби и еще семеро егерей шли верхами. Десяток лошадей в свое время форту все же оставили.
Люди молчали. На многие мили вокруг было пусто. С началом вторжения торговый поток между Империей и Валонгом быстро иссяк. За последний месяц здесь, кроме самих егерей, не проехало ни единой души. Солдаты восточников и то прошагали южнее, предпочтя тракту более короткий маршрут бездорожья. Весной, если ничего не изменится, торный путь травой зарастет, но до весны еще дожить надо.
К обеду отряд миновал тропу-ответвление, ведущую на ту самую Виловку, где Пенька провел полночи. Еще через два часа нагнали обоз деревенских. Не врал парень — староста действительно чуть свет повел своих прочь. Только шел люд не быстро: гнал скот, тянул — иногда и вручную — телеги и тачки. Из переполненных повозок на егерей смотрели десятки испуганных детских глаз. Набитые, как огурцы в бочонок, из многочисленных клеток верещали-кудахтали куры. Гуси и утки тянули свою противную песнь. Так они и к вечеру до южного тракта не доберутся. А вот люди майора успели.
До заката еще оставалось прилично, когда из-за очередной рощи показалась забитая беженцами дорога. Здесь уже было и конным не разогнаться. Те редкие всадники, что нет-нет попадались в бескрайнем потоке крестьян, служак и мастеровых, предпочитали вести своих лошадей по полю слегка в стороне от галдящей на все людские и звериные голоса живой реки.
Бернард сразу подметил, что по тракту идет в основном простой люд. Богатеи и знать драпака дали раньше — им бросать дома легче. Чай не последнюю корку грызли, есть с чем новую жизнь начинать. А вот у бедноты все сложнее. Для крестьянина его хозяйство — всё. В голоногих попрошаек превращаться никто не хочет, до последнего ждут, прежде, чем с насиженного места подняться. Наверняка и остался кто, на богов понадеялся. Глупцы. Даже плохая жизнь лучше смерти.
Хотя и редкие толстосумы встречались в людской колоне. Когда повозки егерей на перекрестке встраивались в поток, один из таких — наверное, купец средней руки, или крупный лавочник — как раз ругался с пастухами, чье стадо коров не желало расступаться, освобождая закрытому экипажу проезд. Обряженный в медвежий тулуп и соболью шапку мужчина забрался к вознице наверх и оттуда сыпал проклятьями и угрозами, размахивая отобранным у слуги кнутом. И ведь зря орал дядька — за рогатыми один черт по две в ряд плотно шли забитые бочками телеги каких-то виноделов. Беден ты, или богат — тракт уравнивал всех. Случись сейчас здесь проезжать почтовой карете, и у тех бы не вышло протиснуться через нынешнюю толчею. А уж за причинение помех имперской курьерской службе провинившемуся грозила каторга. Хотя, разве испугаешь народ какими-то рудниками, когда на пятки наступают драконы и демоны?