Первое, что я почувствовала, — не боль. Запах.
Тяжелый, густой, слишком сладкий. Будто в закрытой комнате раздавили охапку белых цветов, пролили на пол крепкое вино и зачем-то пытались перебить все это ладаном. У больничных палат бывает запах страха, пота, лекарств и плохо выстиранного белья. У операционных — спирта, латекса и металла. У моргов — честности.
А здесь пахло ложью, которую очень старательно нарядили в торжество.
Я открыла глаза не сразу. Сначала попробовала пошевелить пальцами. Получилось. Потом — вдохнуть глубже. В груди неприятно кольнуло, будто корсет перетянул меня пополам. Потом уже я разлепила веки и уставилась в потолок цвета старой кости, расписанный золотыми листьями.
Прекрасно.
Если человек видит над собой такой потолок, а не привычные лампы реанимации, у него есть всего два варианта. Либо он умер с чрезмерно богатым воображением, либо судьба снова решила, что простых способов испортить мне жизнь ей недостаточно.
Я медленно повернула голову.
Комната была огромной. Шторы — тяжелые, винного цвета, в складках темнее засохшей крови. По стенам — резное дерево, темные панели, позолота. Возле камина — ширма, рядом кресло с вышитой спинкой, на столике — серебряный поднос с кувшином, чашкой и белыми цветами, от которых у меня уже начинала болеть голова. В зеркале напротив отражалась постель под балдахином и женщина, лежащая на ней в белом платье, будто ее уложили сюда либо для свадьбы, либо для похорон.
Судя по выражению моего лица в отражении, ближе было ко второму.
Я резко села — и мир качнулся. Под ребрами полоснула болью, виски сдавило, перед глазами на секунду вспыхнули черные искры. Я выругалась сквозь зубы и схватилась за край матраса.
Голос у меня оказался не мой.
Ни хрипотцы, ни привычной низкой жесткости. Чужой голос. Мягче. Моложе. Слишком красивый для моего настроения.
— Госпожа!
Дверь распахнулась с такой скоростью, словно за ней давно ждали именно этого момента. В комнату влетела девушка в темно-сером платье и белом переднике. Молодая, бледная, с круглыми испуганными глазами. Она замерла в шаге от кровати, вцепившись в юбку так, будто я могла укусить.
— Не подходи, — сказала я автоматически.
Она застыла еще сильнее.
Правильно. Люди в испуге часто бывают послушнее, чем в преданности.
Я посмотрела на свои руки.
Тонкие запястья. Светлая кожа. Ногти ухоженные, длиннее, чем я когда-либо себе позволяла. На безымянном пальце правой руки — тонкий след, будто кольцо сняли совсем недавно. Не мозоли хирурга. Не мои руки. Даже в полубреду я знала это слишком ясно.