Дом был большой, гораздо больше, чем требовалось одинокому писателю без семьи и перспектив. Бен решил, что нужно хотя бы бегло осмотреть его при свете дня — вчера вечером он просто рухнул на диван, не разбирая дороги. Он обошёл гостиную, столовую с длинным дубовым столом, на котором стоял канделябр с оплывшими свечами, маленькую библиотеку, заставленную книгами в кожаных переплётах. Книги пахли пылью и временем, и корешки их были на латыни — Бен разобрал только «De Profundis» и что-то про «Mare Incognitum». Он провёл пальцем по корешкам, и те отозвались глухим, ворчливым шорохом, словно потревоженные звери. В углу библиотеки стояло пианино с пожелтевшими клавишами, и когда Бен случайно задел крышку локтем, инструмент издал низкий, вибрирующий звук, который прокатился по комнате и затих не сразу, а словно ушёл в стены. Он отдёрнул руку. Ему не понравилось, как задрожали половицы под ногами в ответ.
На втором этаже было четыре спальни и ванная. Бен заглянул в каждую: кровати застелены, подушки взбиты, на тумбочках — пустые графины и подсвечники. Всё было готово к приёму гостей, которые не приехали. В спальне тёти Маргарет — самой большой, с эркером, выходящим на океан, — на туалетном столике стояла фотография в серебряной рамке.
Бен взял её в руки. С фотографии на него смотрела женщина с суровым, неулыбчивым лицом и такими же тёмными глазами, как у него. Рядом с ней стоял мальчик лет десяти, с серьёзным лицом и книгой в руках. Бен перевернул рамку. На обороте было написано: «Маргарет и Бенджамин, июль 1987». Он вспомнил это лето — смутно, фрагментарно, как вспоминают сон через много лет после пробуждения. Запах соли, крики чаек, старая лодка у пирса, и тётя Маргарет, которая говорила: «Ты похож на своего деда, Бенни. У тебя такие же глаза. Такие же руки. Только не пиши о море. Обещай мне, что не будешь писать о море». Он тогда пообещал. И забыл об обещании на тридцать с лишним лет.
Лестница на чердак обнаружилась в дальнем конце коридора, за дверью, которую он сперва принял за стенной шкаф. Дверь была не заперта, но открывалась с сопротивлением, словно кто-то давил на неё с той стороны, — Бену пришлось навалиться плечом, и когда створка наконец поддалась, он едва не упал, ввалившись в узкий проём. Ступеньки скрипели под его весом, и каждый скрип звучал по-разному: нижняя — как всхлип, вторая — как сухой кашель, третья промолчала, и это молчание испугало его больше всего. Он поднялся на чердак и выпрямился под скошенным потолком, с которого свисали пучки сушёных трав, обмотанные нитками с бусинами — лаванда, шалфей, розмарин, какие-то растения, которых Бен не узнавал. Пахло пылью и сухой травой, но под этим запахом прятался другой — затхлый, влажный, какой бывает в трюме старого корабля. Пахло солью и деревом, долго пролежавшим в воде.