– Подбери сопли, брат, воины смотрят, – сказал Славомир. – И… не торопись следом за мной…
Я не знаю, плакал или нет на самом деле Мстивой, может, и плакал, я на него не глядела. Славомир повёл глазами и не сразу узнал меня, наверное, я была сама на себя не похожа. Потом узнал и улыбнулся. Лучше бы мне не видеть этой улыбки. Он сказал:
– Квэнно… Не станут нас зарывать с тобой в снег… – и вдруг спросил: – Что, пошла бы за меня осенью?
– Пошла бы! – ответила я твёрдо.
Он чуть заметно покачал головой:
– Врёшь ведь.
Я кинулась на колени, схватила его руку и положила себе на грудь. Я увидела, как начала уходить жизнь из его глаз, всё быстрее, быстрее, неостановимо. Ладонь в моих руках затрепетала, он сумел усмехнуться:
– Кольчуга на тебе… Мою возьмёшь, она крепче…
Он трудно вздохнул ещё раз или два, и глаза совсем опустели и стали похожи на драгоценные камни, и даже сквозь кровь было заметно, какой он красивый. Таким красивым я никогда его не видала.
Вождь поднялся на ноги. Медленно вытер ладони о кожаные штаны. Нагнулся, подобрал Спату и побрёл прочь, и тут до меня дошло, что ещё не кончился бой, что на носу, где держались самые стойкие, ещё опускались мечи. Какой-то датчанин, опять с таким же копьём, оказался на пути воеводы. Он почему-то бросил в него копьё, вместо того чтобы подпустить поближе и ударить наверняка. Варяг не стал уворачиваться, не стал отбивать Спатой копьё. Но датчанин с трёх шагов не попал в него, а потом повернулся и побежал. Вторым прыжком вождь настиг его и взял сзади за шею.
Я рассеянно поискала рядом с ним Славомира, не нашла, удивилась и поняла, что разум во мне держался нетвёрдо. Я хотела забрать свой топор и пойти туда, где продолжали рубиться… Взвившаяся тошнота застала врасплох, на сей раз я даже не пробовала её удержать, успела лишь наклониться, в глазах смерклось, я повисла животом на борту и, верно, свалилась бы, если бы не Блуд. Раскалённый шлем сдавливал голову, пустое нутро выворачивалось, исходя мучительной желчью. Побратим гладил меня по спине, не забывая зорко следить, как доламывали датчан. Мы с ним навряд ли могли там пригодиться. Там, пожалуй, теперь хватило бы одного воеводы.
Когда наконец меня отпустило и я перестала корчиться и задыхаться, Блуд усадил меня на палубу, помог расстегнуть шлем, достал воды из-за борта и вылил мне на голову. Я разевала рот, судорожно дыша, но не было слёз.
Блуд вдруг насторожился и прыгнул, как кот, почуявший мышь, к крышке трюмного лаза. Меч новогородца, бывший Яруна, смотрел в узкую щель меж досок. Я нашарила топор и подошла к побратиму. Он молча кивнул на бронзовое кольцо в выбитом желобке, зелень с бронзы была с одного боку истёрта жёсткими руками датчан. Я взялась за кольцо и резко вздёрнула тяжёлую крышку. Блуд первым заглянул в трюм… и, не ударив, опустил руку с мечом.