Его приятель стоял на коленях, бережно сложив обе руки вокруг второго яйца. И смотрел он не вниз, на склон холма, заваленный трупами. А вверх, на небо. Оттуда светило яркое летнее солнце, почти скрытое белым облаком. И облако напоминало фигуру, которая будто раскинула в стороны руки, что-то удерживая на них…

Вихрь теньки бушевал вокруг. Огромный, невероятный, до самого неба. Стены этого вихря расходились далеко, на несколько километров. И раздвигали такие знакомые мне по службе на границе тучи Тьмы…

А, следуя за границей этих туч, отползала и чёрная орда отродьев…

А потом я снова увидел подвал под дворцом Дашкова. И самого сиятельного князя, который задумчиво оглядывался, подсвечивая себе светляками. Рядом так же удивлённо осматривались Арков, Бубен и Разводилов.

Мы с Авелиной всё так же стояли на коленях, обнявшись. Рядом по-прежнему без чувств лежал Арсений Булатов. А в темноте кто-то выл. И Дашков продолжал и продолжал выпускать на этот звук светляки. Пока, наконец, метрах в тридцати его плетения не высветили мужчину.

Это был тот самый третий дворянин, которого Арсений не сумел опознать. Тёмный, который нас сюда перенёс с помощью штуковины из кармана.

Его правый бок, правую сторону шеи и лица заливала кровь. А рядом, на камнях, валялось что-то… Я даже не сразу сумел это опознать. А когда опознал, не поверил в увиденное. Потому что давно известно, что нельзя ампутировать чёрное сердце…

А если его всё же вырезать, то двусердый не выживает.

Но у этого тёмного его вырезали.

Вырезали и бросили на пол.

Оставив бывшего носителя живым и даже в сознании. Видимо, чтобы выл об утраченном на весь подвал.

И я бы насладился пафосом момента, но Бубен всё испортил.

— Я же просил просто прикрыть нас, пока новый щит не сделаем! — с нечитаемым лицом проговорил он, глянув на меня и жену. — А вы что сделали?

— Ну-у-у… — за что себя люблю, так это за умение быстро переключаться. — Ну прикрыли же! Можете ставить щит!

— И вам никто не помешает! — поддержала жена.

Её я тоже люблю. Она и не переключалась, она всегда такая.

— Нет, пожалуй… Побережём теньку! — растерянно хмыкнув, заметил Арков. — Нам ещё из этого подвала как-то выбираться.

Будто откликнувшись на его слова, с другой стороны от тёмного вновь затрещал свод потолка… И с неимоверным грохотом обрушился вниз, взметнув новую тучу пыли и крошева.

Зато вместе с ним в подземелье хлынул свет. И в лучах этого света по куче битого кирпича, по осколкам своего бывшего постамента, скатилось серое яйцо.

Оно подкатилось к моим ногам. И принялось мерно стучать в такт с моим сердцем.