Дождь начался внезапно, как это всегда бывает в конце октября, когда небо решает, что ему больше нечего терять. Город — небольшой, каменный, прижатый к реке с трёх сторон — сразу потемнел и сжался. Дома здесь строили давно и на совесть: серый камень, узкие окна, тяжёлые двери с коваными ручками. Улицы мостили булыжником, и в дождь он блестел, как рыбья чешуя. Сумерки в такую погоду опускались рано, и фонарщики выходили раньше срока — зажигать газовые рожки, которые шипели и плевались, но всё-таки разгоняли сырую тьму.
Пахло мокрым камнем, углём и рекой. Где-то за рядами домов громыхала телега, где-то лаяла собака. На углу, у витрины аптекаря, дрожал отражённый свет — зелёный, тусклый. Прохожие шли быстро, втянув головы в воротники, и не смотрели друг на друга. В таком городе осенью легко стать невидимым.
Марк это любил.
Он любил осень — всю, без остатка. Любил морозные утра, когда воздух становится колким и звонким, любил сырые туманы, любил дождь. Дождь неизменно поднимал ему настроение. Люди вокруг кутались, ворчали, прятались под зонтами, а он шёл, подставляя лицо каплям, и чувствовал, как что-то внутри него оттаивает. Может быть, потому что дождь был ничей. Не требовал, не ждал, не просил. Просто шёл.
Он стоял под навесом у пекарни, смотрел на мокрую улицу и чувствовал, как чужая усталость стекает по нему, точно вода по стеклу. Шарф — тёмно-синий, мягкий, из плотной шерсти — он поправил не задумываясь, привычным движением. Шарфы Марк любил. В них была какая-то бесхитростная искренность: тепло, которое ты надеваешь сам, по своей воле. Никто тебе его не даёт. Ты просто берёшь и укутываешься.
Женщина у прилавка — полная, с красными от бессонницы глазами — протянула ему хлеб. Её эмоции были тяжёлыми, липкими: страх перед завтрашним днём, раздражение на мужа, который опять не пришёл, тихая гордость за сына, сдавшего экзамен. Он не хотел этого знать. Но знал.
— С вас три медяка, — сказала она.
Мужчина заплатил. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой люди обычно теплели. Женщина правда чуть расслабилась, уголки её губ дрогнули в ответ.
— Хорошего дня, — сказал он.
— И вам, милок. Дай вам бог здоровья.
«Спасибо, — подумал Марк. — Но я уж как-нибудь сам».
Он вышел под дождь, не раскрывая плаща. Холодные капли стекали за воротник, и это было приятно. Физический холод — беспристрастный, ничей. Не чужой страх, не чужая боль, не чужая надежда, которую он никогда не просил.
Домой он шёл длинным путём. Вовсе не спешил — наоборот. Ему нравилось идти одному по мокрым улицам. Город вокруг дышал ровно и сыро: газовые фонари, тёмные витрины, редкие окна с тёплым светом. Над крышами висел туман, смешанный с дымом из труб. Где-то играла скрипка — плохо, неумело, но упрямо.