Впрочем, родня по материнской линии происходила из старого аристократического рода, ведущего свое начало с первых дней поднятия Атлантиды, а значит, римлян в семейной родословной хватало с избытком.

— Да хотя бы и братья! — рассмеялся я. — Мне нужен чай! И даже не предлагай изыски из Поднебесной, сгодится обычный черный.

К чаю меня пристрастил дед; отец предпочитал водку.

— Черный чай? — вздохнул Антонио и в глубочайшей задумчивости поскреб курчавый затылок. — Возьми высокогорный цейлонский. Или кенийский. Лучше даже кенийский — не исключено, что это — последний урожай.

— Египет? — догадался я.

— Да, если начнется война, убирать урожай будет некому, — вздохнул Антонио, выставил передо мной две банки и снял притертые крышки, предлагая насладиться ароматом.

— Цейлонский, — выбрал я некоторое время спустя. — Как обычно.

Приказчик поставил на одну чашу весов увесистую гирьку, на другую пристроил бумажный пакет и принялся наполнять его весовым чаем.

— Четыре с половиной франка, — объявил Антонио цену, отложив мерную ложку.

— Это за сколько? — уточнил я.

— За фунт.

— За фунт? Антонио, в каком времени ты живешь? Унции, дюймы, пинты! Все это — прошлый век! Поверь мне, имперские единицы измерения гораздо более удобны.

— Да ну их! — отмахнулся приказчик. — Не хочу забивать голову мудреными расчетами! Мой дед взвешивал в фунтах, мой отец взвешивал в фунтах, и я, Антонио…

— Постой! Разве на банке цена указана не за килограмм? — перебил я собеседника. — Девять с половиной франков за килограмм развесного чая, разве нет?

— Брось, Лео! Это слишком сложно для меня!

— Что ты, Антонио! На самом деле все очень просто. Длина экватора сорок тысяч километров, таким образом, один метр — это…

— А почему именно сорок тысяч?

— Почему бы и нет? Главное — стандарт.

— Леопольд, — обреченно вздохнул Антонио, — хватит морочить мне голову! Скажи прямо: чего ты хочешь?

Фунт развесного чая стоил не четыре с половиной франка, а всего лишь четыре франка и двадцать сантимов, но мелочиться с моей стороны было просто некрасиво, поэтому я не стал указывать на неточность расчетов, лишь попросил:

— Будь добр, взвесь полкило.

Приказчик закатил глаза, пробормотал под нос неразборчивое проклятье и, заменив одну гирьку на другую, досыпал в пакет мерную ложку чая.

— Доволен? — спросил он, уравновесив стрелки.

— С меня четыре семьдесят пять, правильно?

— Да!

С улыбкой я кинул на прилавок десятифранковую банкноту, а когда Антонио начал выбирать из кассы сдачу, тихонько спросил:

— Ничего больше не предложишь?

Приказчик стрельнул по мне внимательным взглядом и так же тихо уточнил: