Здесь он не знал кто он. Легионер с чужим именем, солдат без родины, русский который забыл русский язык — нет, не забыл, просто не говорил, годами, до онемения. Человек который вырезал прошлое, но прошлое всё равно возвращалось, по ночам, снами о снеге.

Сибирь была далеко, за тысячами километров, за океаном, за годами. Может деревня уже сгорела, может мать умерла, может тайга вырублена. Не важно. Туда дороги нет, обратного пути не существует. Он сделал выбор когда бежал, когда пришёл в Легион, когда стал Пьером Дюбуа. Выбор окончательный, необратимый.

Но сны не спрашивают разрешения. Сны приходят и показывают то что зарыто глубоко. Белый снег, чёрная тайга, жёлтые глаза волка. Холод честный, тишина чистая. Всё то что здесь, в Африке, в войне, в Легионе — не существует.

Легионер закрыл глаза снова. Попытался вернуться в сон, в снег, в тайгу. Но сон не вернулся. Остались только жара, духота, пот. Реальность, которую не обмануть.

Он полежал ещё немного, потом встал. Нашёл флягу в темноте, напился тёплой воды. Вышел из барака, закурил под звёздами. Небо здесь было другое — южное, с незнакомыми созвездиями, с Млечным путём широким, ярким. Не сибирское небо, где Большая Медведица над головой, где Полярная звезда указывает дом.

Курил, смотрел на звёзды, на горящий город за периметром. Думал о снеге, который никогда не выпадет здесь. О тайге, в которую никогда не вернётся. О волке, который ушёл в чащу и не оглянулся.

Может быть правильно сделал волк. Не оглядываться. Идти вперёд. Жить пока жив.

Докурил, вернулся в барак, лёг на койку. Закрыл глаза. Больше не спал до рассвета. Просто лежал, слушал как дышат товарищи, как стреляют в городе, как проходит ночь.

А где-то далеко, за тысячами километров, в сибирской тайге шёл снег. Тихо, мягко, бесконечно. Засыпал следы, сглаживал края, превращал мир в чистый лист.

Но этого листа Пьеру больше не увидеть. Его лист был исписан кровью, порохом и чужими именами. И стереть это было невозможно.

Шрам сидел на ящике с патронами у края периметра, спиной к мешкам с песком, лицом к небу. Два часа ночи, смена караула закончилась, следующий патруль в пять утра. Три часа свободных, можно спать, но не хотелось. В бараке душно, воздух стоит мёртвый, пахнет потом и немытыми телами. Храп Ковальски, стоны кого-то во сне, кашель Милоша — всё это давило, не давало провалиться в темноту. Легионер вышел, взял сигареты, сел здесь, где тихо, где только ветер слабый гонит пыль по бетону.

Курил медленно, затяжки длинные, дым задерживал в лёгких, выпускал через нос. Французские «Gitanes», крепкие, едкие, царапают горло, но привычные. Сигарета тлела красной точкой в темноте, единственный свет кроме звёзд. Руки лежали на коленях, автомат рядом, прислонён к мешку. Всегда рядом, даже когда отдыхаешь. Привычка, инстинкт, правило выживания.