человечества, чем в этой великой Гомерической истории? Главные черты в характере Ахилла – страстная жажда справедливости и нежности в привязанностях. Но в «Илиаде», этой горькой песне, несмотря на постоянную помощь мудрейших из богов, несмотря на сжигавшее его душу желание справедливости, именно этот человек под влиянием дурно управляемых страстей все же становится самым несправедливым из людей; сердце его исполнено глубокой нежности, но под влиянием непокорных страстей он все же становится человеком самым жестоким. Страстный и в любви и в дружбе, он теряет сначала возлюбленную, потом друга; ради возлюбленной жертвует родными войсками; ради друга жертвует всем. Отдаст ли человек жизнь за друга своего? Да, даже за умершего друга; этот Ахилл, хоть и рожденный богиней и воспитанный богиней, отдает царство, родину, жизнь, ввергает и невинных, и виновных, и себя самого в одну кровавую пучину резни и, наконец, умирает от руки самого презренного из своих противников. Разве это не тайна жизни? 115. Но какую же весть принес нам родной наш поэт, наш испытатель сердец, после того, как пятнадцать веков христианской веры уже было отсчитано над людскими могилами? Радостнее ли его слова, чем слова язычника? – ближе ли его надежда, тверже ли упование, светлее ли понимание судьбы? О, нет! Он отличается от языческого поэта всего более тем, что для него нет под рукой никаких богов, готовых прийти на помощь; да тем еще, что из-за глупой случайности, минутного безумия, неверно переданного поручения, тирании дурака или козней предателя у него гибнут самые сильные и праведные, и гибнут без единого слова надежды. Изображая характеры, он, правда, приписывает кротким и справедливым силу и скромность привычного благочестия. Смертный одр Катерины сияет видениями ангелов; великий король-солдат, стоя у своих немногих убитых, сознает присутствие руки, которая может спасти и многими и немногими. Но заметьте, что у тех, чья мысль всего напряженнее и глубже, чья скорбь всего сильнее и страстнее, – таких слов нет, и нет в их сердце такого утешения. Вместо постоянного сознания благодетельного присутствия божества, которое проходит через все языческое предание и является источником героической силы в сражении, в изгнании, в долине смертной тени, у христианского поэта мы находим только сознание нравственного закона, по которому «боги справедливы, и наши приятные пороки обращаются в орудия нашей казни», а также сознание неизменного предопределения судьбы, завершающей точностью приговора то, что