В моей работе есть одно негласное удобство: чужую жизнь можно разбирать честно, а на свою у меня нет допуска. Конфликт интересов, да и свидетелей не набралось бы. Вторник, одиннадцать утра. Проектор в семнадцатой аудитории включается с третьей попытки, и за четыре года я выучила, что бить по нему не надо. Надо подождать и сделать вид, что так и было задумано. Я стояла у кафедры с маркером в руке и с лицом человека, у которого всё под контролем, пока аппарат шумно вздыхал и выводил на доску сначала синий прямоугольник, потом кусок чьей-то презентации про корпоративную культуру и только потом нужный мне файл. Студенты подтягивались неспешно, как подтягиваются люди, которым в одиннадцать утра ещё не объяснили, зачем вообще нужно утро. Двенадцать человек, у половины в руках картонные стаканы, у одного бутерброд в фольге, который он прятал под партой с таким усердием, что выдал его всей аудитории. Я окинула их взглядом и отметила, кто где сел, потому что это моя профессиональная привычка, от которой я не могу избавиться даже в лифте: люди, которые боятся, садятся ближе к выходу, люди, которые хотят, чтобы их заметили, садятся по центру, а люди, которые пришли отсидеть, занимают последний ряд у окна и смотрят на улицу с выражением сторожевых псов.
Имён я не запоминаю до октября. Это не высокомерие, это гигиена: стоит запомнить имя, и человек из «студента» превращается в «Дашу, у которой что-то с мамой», а у меня на всех не хватит. К ноябрю они сами становятся именами, без моего участия, как гость, который сначала просто стоит в прихожей, а потом оказывается на кухне.
— Раздаю, — сказала я и пошла по рядам с пачкой листов. Бумага была тёплая, только из принтера, и пахла так, как пахнет в кабинетах, где много печатают и мало проветривают. — Три страницы. Заключение судебно-психологической экспертизы по делу об избиении. Эксперт — коллега, чьё имя я вам не назову, потому что дело не в имени, а в том, что за этим именем стоит человек, который очень хорошо себя чувствовал, когда это писал.
— А он ошибся? — спросил парень в мятой толстовке, не поднимая головы от листа.
— Это вам и предстоит выяснить. Читайте медленно, карандашом. Если слышите внутри «ну да, логично», подчёркивайте дважды.
Они читали. Я любила эти десять минут больше всего остального в преподавании: аудитория, полная людей, которые молчат и шуршат бумагой, создаёт особый звук, похожий на шум дождя за стеной. Я прошлась вдоль окон, потом вернулась к кафедре и попробовала сесть, но села неудачно, на край, и поняла это только тогда, когда стул качнулся. Руки у меня, как всегда, были ледяными, и я зажала их между коленями, как делала в детстве на уроках. Маркер, лежавший на столе, смотрел на меня с лёгким укором. Я его взяла. Потом положила. Потом решила, что женщина, которая переставляет маркер с места на место перед студентами, выглядит не как эксперт, а как свидетель, и сложила руки на груди. Получилась поза, в которой я обычно слушаю людей, обещающих, что всё объяснят.