И кучка пропылённых людей, расположившихся позади повозки, вдоль уложенной наземь длинной и толстой цепи.
При виде подъехавших поднялись на ноги не только надсмотрщики, но и – неожиданно – кое-кто из невольников.
– Наставник, Наставник, я здесь!.. – сорвался отчаянный молодой голос.
В сторону кричавшего, держа наготове палку и негромко ругаясь, сразу пошёл старший надсмотрщик – могучий седоволосый мужик, выглядевший неутомимым в движениях. Не дошёл: крупный серый конь, слегка высланный седоком, оттёр его в сторону.
– Не стоит бить этого человека, почтенный, – глядя сверху вниз на постаревшего, но как прежде крепкого Харгелла, сказал Волкодав. – Я привёз грамоту о его свободе. И выкуп, который достойно вознаградит твоего хозяина за хлопоты с невольником, по ошибке осуждённым на рабство. Можем ли мы видеть достойного Ксоо Таркима?
В стране веннов наступила осень, а с нею – свадьбы и ярмарки. И случилось так, что на весёлом и шумном торгу женщине из рода Пятнистых Оленей, с самой весны сильно горевавшей об ослушнице дочери, приглянулась связочка копчёных кур, выложенных на лоток почтенной полнотелой Зайчихой.
Да не сами курочки привлекли взгляд. Померещилось нечто знакомое в узлах плетения сеточек, куда румяные тушки были заключены…
– Скажи, сестрица милая… – начала было Оленуха, однако совсем рядом послышался горестный плач, и обе женщины обернулись. Поблизости от них стоял племянник доброй Зайчихи, ученик кузнеца. Смущённый парень держал в руках кованый светец в виде еловой веточки с шишками и не хотел отпускать, но приходилось: заливаясь слезами, вещицу тянула к себе, прижимала к груди женщина из рода Щегла.
И надо ли упоминать, что чуть позже одна из трёх выставила кувшин горького пива, другая принесла пирожков, третья разломила, угощая, тех самых кур, – и новые сёстры, породнённые своевольными чадами, до позднего утра сидели все вместе, и наговориться не могли о своих детях.
Шла девчонка по лесу морозной зимой. Из гостей возвращалась на лыжах домой. И всего-то идти оставалось версту — Да попался навстречу косматый шатун. Отощалый, забывший о вкусе добыч… Неожиданно встретивший лёгкую дичь… Тут беги не беги – пропадёшь всё равно: Разорвёт и сожрёт под корявой сосной. Обомлела девчонка, закрыла глаза… Оттого и не сразу приметила пса. И откуда он там появился, тот пёс? Может, вовсе с небес? Или из-за берёз? Он мохнатой стрелой перепрыгнул сугроб! Людоеда-медведя отбросил и сгрёб!.. Под покровом лесным, у девчонкиных ног По кровавой поляне катался клубок. Две железные пасти роняли слюну: Посильнее схватить!.. Побольнее рвануть!.. Эхо грозного рыка дробилось вдали. Когти шкуру пороли и воздух секли, Оставляя следы на древесной коре… Только смерть прервала поединок зверей. Потревоженный иней с ветвей облетал. Морщил морду медвежью застывший оскал. Невозможной победе всю душу отдав, Чуть живой распластался в снегу волкодав… И тогда-то, заслышав о помощи крик, Появился из леса охотник-старик. Оглядевшись, качнул он седой головой: «Век живу, а подобное вижу впервой! Ну и пёс!.. Это ж надо – свалил шатуна! Да подобных собак на сто тысяч одна! Но сумеет ли жить – вот чего не пойму… Ты ли, внученька, будешь хозяйка ему?» Вот вам первый исход. «Нет, – сказала она. — Не видала его я до этого дня…» И охотник со вздохом промолвил: «Ну что ж…» И из ножен достал остро вспыхнувший нож… А второй не чета был такому исход. «Мой! – она закричала, бросаясь вперёд. — Коль сумел заступиться – отныне он мой! Помоги отнести его, старче, домой!» А теперь отвечай, правоверный народ: Сообразнее с жизнью который исход?