Я узнала, что беременна, в тот день, когда выбирала шторы для чужой детской.
До сих пор не понимаю, почему судьба любит именно такие насмешки — точные, безжалостные, с хирургической выверенностью. Не когда ты сидишь дома в одиночестве и заранее готова к плохим новостям. Нет. Она бьёт именно тогда, когда у тебя в руках пудрово-молочный лен с вышитыми облаками, когда заказчица щебечет о сыне, который скоро родится, а ты киваешь с профессиональной улыбкой, записываешь размеры карниза и думаешь только о том, что надо не забыть доплатить швее за срочный заказ.
Потом меня накрыло.
Резко. Жёстко. До белых точек в глазах.
Я едва успела извиниться и добежать до ванной в квартире клиентки, чтобы согнуться над раковиной и вцепиться в холодный мрамор так, будто он мог удержать меня от падения. Тошнило горечью, пустотой и унижением. У меня дрожали колени. Перед глазами плыли серые круги. А внутри, сквозь физическую дурноту, уже поднималось другое чувство — липкий, холодный страх.
Нет.
Только не это.
Только не сейчас.
Только не от него.
Я умылась ледяной водой, промокнула губы салфеткой и ещё несколько секунд смотрела на своё отражение. Бледное лицо. Ввалившиеся глаза. И эта новая, незнакомая мне тишина внутри, в которой уже начинала формироваться догадка, от которой хотелось выть.
Задержка была. Девять дней.
Грудь ныла.
По утрам мутило уже почти неделю.
Но я упрямо не связывала одно с другим. Потому что если назвать страх вслух, он становится правдой. А я не хотела правды. Я слишком долго и тяжело выдирала себя из прошлого, чтобы теперь оно вернулось ко мне не звонком, не встречей, не дурным сном, а ребёнком под сердцем.
Ребёнком от бывшего мужа.
От мужчины, которого я поклялась больше никогда не подпускать к себе ближе собственной ненависти.
— Верочка, с вами всё хорошо? — осторожно постучала в дверь клиентка.
— Да, простите, давление, — соврала я. — Сейчас выйду.
Я вышла с тем лицом, которое женщины учатся надевать не от хорошей жизни. Собранным. Вежливым. Непроницаемым. Довела примерку до конца, показала образцы, согласовала ткань, улыбнулась в нужных местах, записала предоплату и только потом села в машину, закрыла двери и перестала дышать.
Руки так тряслись, что я с третьего раза вставила ключ в зажигание.
— Нет, — шепнула я пустому салону. — Нет. Нет. Нет.
Будто от повторения что-то могло измениться.
Телефон лежал рядом, чёрный, равнодушный, и я смотрела на экран с таким чувством, словно там уже сейчас могло высветиться его имя.
Максим.
Даже мысленно произносить его было неприятно. Имя обжигало, как алкоголь по свежей ране, хотя в моей жизни не было ни алкоголя, ни привычки глушить боль чем-то, кроме работы. Я давно научилась справляться правильно: молча, жёстко, на ногах. Просыпаться, одеваться, ехать, делать, считать, контролировать, не срываться. После развода иначе было нельзя. Или ты превращаешься в комок жалости, или собираешь позвоночник заново и живёшь так, будто тебя уже ничем не убить.