Но если присмотреться, становилось видно: им нужен кто-то сильнее их обиды. Кто-то, кто не испугается колючек и не начнёт сразу орать, давить, стыдить при всех и лепить ярлык «трудный ребёнок» на лоб.

Я это понимала. Правда понимала. Только понимание не отменяло того факта, что за первые два дня Даня уже успел толкнуть одноклассника на перемене, спрятать вещи девочки в потекшем от жары пластилине, заявить на математике, что «взрослые сами ничего не понимают», а сегодня на окружающем мире раскопать для полива в фикус у окна. Ве в земле. Убирать не хочет.

— Даня, — сказала я тогда, сдерживая желание положить голову на учительский стол и попросить у вселенной перевод в библиотеку, — после уроков останешься, мы поговорим.

— Я занят, — сообщил он.

— Чем?

— Делами.

— Какими делами могут быть заняты дети после уроков?

— Важными.

Класс заржал, я посмотрела на класс, класс тут же сделал вид, что изучает учебники, а Даня снова отвернулся к окну.

И вот сейчас, когда урок наконец закончился, дети выбежали из кабинета так, словно их выпустили не на перемену, а на свободу после долгих лет заточения, а этот маленький вредитель остался сидеть на последней парте, качая ногой и ковыряя уголок тетради.

Я убрала рассыпанную землю, подняла несчастный фикус, который неистово покосила и мысленно попросила у него прощения за педагогическую систему.

Чуть позже я записала в дневник Дани просьбу пригласить опекуна. Родителей в документах не было.

Был опекун.

Я не стала вчитываться в фамилию сразу, потому что в начале года документов было столько, что фамилии уже плясали перед глазами: согласия, заявления, медкарты, анкеты, телефоны, дополнительные кружки, аллергии, продлёнка, питание.

Учебный год начинался всегда одинаково.

Ведь школа делала вид, что готова, дети делали вид, что рады, родители делали вид, что всё заполнили и купили, а учителя делали невозможное и потом ещё слышали, что у них слишком длинный отпуск.

Когда последний ребёнок из моего класса наконец ушёл на перемену, кабинет будто выдохнул вместе со мной.

Тот еще сорванец.

На полу валялась обёртка от конфеты, на третьей парте остался чужой карандаш, у доски мелом было написано «живая природа», а рядом кто-то пририсовал маленькому облаку злые брови.

Я бы, наверное, посмеялась, если бы не устала.

Второй день сентября, а у меня уже было ощущение, что я прожила целый месяц.

Я села за стол, открыла журнал, посмотрела на Даню, который всё ещё изображал памятник детскому сопротивлению, и почувствовала странную смесь раздражения и жалости.

Он явно ждал, что я начну ругаться. Видимо, привык к негативу.