Сырая, проникающая под кожу стужа. Ночью семь градусов, под утро пять.

Роса на траве к рассвету превращалась в иней, тонкий и хрупкий, исчезающий к восьми, как будто его и не было. Изба остывала за ночь, печь не топили с мая, бревенчатые стены держали дневное тепло, но к четырем утра отдавали все. Пол ледяной, босые ноги на досках как на жести.

Я проснулся и лежал, не вставая. Две минуты, хотя это непозволительная роскошь, раньше вскакивал мгновенно, по внутреннему будильнику. Ноги на пол, быстро оделся, накинул кеды и за дверь.

Сегодня лежал. Потолок над головой беленый, с трещиной по диагонали, в предрассветном сумраке серый, плоский.

На груди горчичник. Четвертый за сутки. Желтоватый, бумажный, с острым запахом горчичного порошка и аптеки, камфоры, может быть, или скипидара.

Мать ставила на ночь, мочила в теплой воде, ложила на грудь, сверху тряпку, а еще одеяло, надо терпеть двадцать минут. Я терпел не двадцать, а до утра, потому что заснул и забыл снять.

Сейчас я отлепил горчичник. Бумага присохла к коже, потянул, отошла с легким треском, как пластырь. Кожа под ним теперь красная, воспаленная, сухая, по краям облезает, как после солнечного ожога.

На простыне остались белые чешуйки. Грудь от ключиц до нижних ребер в пятнах, старых, побуревших, от предыдущих горчичников. Теперь прибавилось новое, свежее, размером с ладонь.

Встал. Голова тяжелая, не болит, но все равно как в тумане, как будто набили ватой между ушами.

Натянул штаны, рубашку, на ноги кеды. Рубашка холодная, влажная от ночной сырости, прилипла к лопаткам. Поежился.

В сенях на лавке стояло ведро. Пустое и оцинкованное.

Мать оставила с вечера, утром с этим ведром за водой. Раньше это делала она, до дойки.

Последнюю неделю начал ходить я, с тех пор как мать стала уходить в контору затемно, у нее конец квартала, отчеты и ведомости. Ведро на двенадцать литров, полное весит килограммов тринадцать с водой. Обычно такое таскать ерунда.

Вышел на крыльцо. Утро серое, безветренное, воздух сырой, пахнет палой листвой и дымом, кто-то уже топил печь.

Тополя у правления наполовину пожелтевшие, листья бледные, матовые, висят неподвижно. Лужа у калитки, оставшаяся от вчерашнего дождя, покрылась тонкой пленкой льда по краям, первого за осень. Колодец в двадцати метрах от крыльца, по тропинке через палисадник и дорогу.

Я дошел до него. Снял ведро с крюка ворота, зацепил цепью свое.

Покрутил ворот, цепь намоталась на бревно, ведро опустилось в темноту сруба, раздался глухой плеск. Сразу потяжелело, я потянул обратно.

Обычно чтобы вытащить, нужно тридцать секунд, без передышки. Сегодня ворот шел туго, руки слабые, предплечья дрожали, как в первую неделю, как будто месяц тренировок стерли и обнулили.