Автор: Юрий Фурсов
Я пришла в себя на половине чужой подписи.
Перо скользило по плотной сероватой бумаге, оставляя после себя тёмную линию, похожую не на букву, а на тонкую трещину во льду. Моя рука — не моя, слишком белая, с длинными пальцами, с тяжёлым кольцом на среднем — уверенно выводила имя, которое я никогда в жизни не писала. Элсинор Дорвэйн.
Я замерла так резко, что острое перо проткнуло бумагу, и чернила расползлись крошечной чёрной кляксой. На миг мне показалось, что это не чернила вовсе, а дыра, через которую меня сейчас затянет обратно в темноту, откуда я только что выбралась.
Комната вокруг была незнакомой. Высокие окна, вытянутые, как в старинной часовне, пропускали мутный зимний свет. За стеклом медленно кружил снег, и от него всё казалось неподвижным, будто этот дом давно перестал жить, а только притворялся. На стенах висели потемневшие портреты, под потолком тянулись резные балки, в камине горел узкий синий огонь — красивый, холодный на вид, почти неправильный.
Я не знала этого места. Не знала тяжёлого платья на себе, туго стянутого в талии. Не знала запаха воска, пепла, старого дерева и чего-то горьковатого, что исходило от чернил. Не знала тонкой серебряной цепи на запястье, не знала кольца, не знала собственного отражения в тёмном оконном стекле.
И всё же страшнее комнаты был лист передо мной.
Сначала буквы не складывались. Я видела красивые завитки, ровные строки, сухие формулировки, печать с гербом в виде раскрытых крыльев над башней. Потом смысл начал проступать, как проступает рисунок на ткани, если поднести её к свету.
«Я, Элсинор Дорвэйн, герцогиня Морвейн, подтверждаю добровольный отказ от прав опеки и наследного признания детей первого брака герцога Тайрена Морвейна…»
Я прочла эту строку дважды. Потом третью. Глупо, медленно, не веря, что понимаю правильно.
Детей первого брака.
Отказ.
Наследное признание.
Под моей почти законченной подписью оставалось место для последней печати. Круглая серебряная пластина лежала рядом, в небольшой шкатулке, на синем бархате. Она была красивая — слишком красивая для вещи, которая должна была перечеркнуть чьи-то жизни. По краю печати тянулись мелкие знаки, а в центре был тот же герб: крылья, башня и тонкий полумесяц над ними.
Я оттолкнула лист от себя, но рука задела чернильницу. Та качнулась, звякнула о край стола, и этот звук будто разбудил кого-то в комнате.
— Вы теперь совсем нас выгоните?
Голос был таким тихим, что я сначала решила: мне показалось.
У стеллажа, возле тяжёлой шторы, стоял маленький мальчик. Лет пяти, может, чуть больше. В тёмной курточке, застёгнутой неровно, с растрёпанными светлыми волосами и деревянным зверьком в руках. Он прижимал игрушку к груди так крепко, что пальцы побелели.