Мартынов полез следом. Потом Оля. Я помогал ей снизу, подсаживая. Она цеплялась за скобы, подтягивалась на руках. С трудом выбралась. Я за ней, последним.

Поверхность. Обочина Варшавского шоссе. Промзона, заборы, ангары. Серое небо, затянутое плотной пеленой, низкой и тяжёлой. Солнце угадывалось за ней бледным размытым пятном, не дающим теней. Ни птиц, ни травы. Деревья вдоль забора стояли мёртвые. Чёрные стволы, голые ветки, ни одного листа. Асфальт покрыт слоем мелкой серой пыли, которая хрустела под подошвами, как снег. Запах гари, слабый, но различимый, и что-то ещё, химическое, кисловатое с привкусом во рту.

Оля стояла на асфальте и смотрела вверх. Небо серое, беспросветное, без единого просвета. Ни облаков, ни синевы. Только ровный, глухой, давящий серый цвет, уходящий в бесконечность.

Она подняла лицо к небу. Закрыла глаза. И по её щекам потекли слёзы, смывающие тушь, пыль, оставляя чистые дорожки на грязной коже.

Я отвернулся. Жила стоял рядом, смотрел на промзону. Мартынов проверял рацию, пытаясь связаться с базой Богданова.

— Транспорта нет, — проговорил Мартынов. — Рация молчит. В перегоне экранирует, а здесь, наверху, может, и пробьёт, но база за холмами.

— Дойдём пешком, — ответил Жила. — До базы четыре километра. Полчаса.

— А она? — кивнул на Олю Мартынов.

— Дойдёт. Она в берцах. Почти солдат.

Оля открыла глаза. Посмотрела на Жилу. Слёзы ещё текли, но она не вытирала их. Стояла, в шёлковом платье за четыре тысячи евро, в трофейных берцах сорок первого размера, с растрёпанными волосами, с обломанными ногтями, и смотрела на человека, который вывел её из-под земли.

— Я дойду, — сказала она.

— Знаю, — ответил Жила.

Он закрыл крышку люка. Постоял секунду, глядя на чугунный диск под ногами. Потом повернулся и пошёл по шоссе.

Мы за ним. Мартынов слева, я справа, Оля между нами. Четверо, по разбитому асфальту, мимо ржавых заборов и пустых ангаров, мимо брошенных машин с выбитыми стёклами, мимо сгоревшего киоска на перекрёстке.

Серый свет сочился сквозь пелену. Мёртвые деревья чернели вдоль дороги. Пыль хрустела под берцами. Ветра не было. Тишина, глубокая, ватная, только наши шаги и дыхание.

— Жила, — позвал Мартынов.

— Чего?

— Четвёртый ушёл. Козырев узнает. Пришлёт ещё людей.

— Может, пришлёт. Может, нет. Сейчас ему есть чем заняться. Внутренние разборки, борьба за власть. Новиков мёртв, Басов под подозрением. Им сейчас не до беглянки. А когда до неё дойдёт очередь, мы будем далеко. Да и что они сделают? На поверхности мы в безопасности.

— А Оля?

Жила обернулся. Посмотрел на девушку, шагавшую между нами, глядя на асфальт, сосредоточенно переставляя ноги в великоватых берцах.