— С телеграфистом?
— Без телеграфиста. И без себя в титрах.
Я набрал воздуху, чтобы объяснить ей, во что армии обошёлся один открытый текст, и тут в нагрудном кармане зажужжал телефон. На экране светилось: «Аня».
Марина Львовна смотрела на меня. Группа смотрела на Марину Львовну. Телефон жужжал.
Я сбросил вызов и одним пальцем набрал: «После дубля перезвоню». Отправил, убрал телефон и сказал Кириллу в спину:
— Ключ до дубля с площадки снимите. Он мой.
— Снимем, снимем.
Над площадкой захрипел мегафон:
— Репетиция окончена! Готовим дубль! Пиротехника, площадка ваша!
Площадку заряжал Палыч — седой, неторопливый, с сигаретой за ухом, которую он носил там с тех пор, как бросил курить. Палыч не потерял на съёмках ни одного человека и поэтому никому не верил на слово. Он дважды обошёл декорацию, выгнал из штаба гримёршу, забывшую там кисти, и натянул у входа красно-белую ленту.
— Все с площадки, — сказал он в рацию. — Площадка заряжена. Кто сунется — убью раньше заряда.
Я стоял у ленты рядом с ним. В проёме двери был виден стол телеграфиста и манекен. Под гипсовой ладонью блестела медь.
— Кирилл! — крикнул я. — Ключ!
Кирилл ответил из-за монитора, не обернувшись:
— Пусть остаётся, полковник! Красиво полетит. Это теперь реквизит.
Красиво полетит. Стёртое пятно на головке, чужой палец, который давил на неё неизвестно сколько лет и неизвестно что передавал, — всё это полетит красиво, замедленно, под музыку.
— Хрен вам, а не реквизит, — сказал я и поднял ленту.
Палыч поймал меня за рукав.
— Полковник. Заряжено.
— Полминуты.
— Назад!
Я выдернул рукав. Полминуты у меня было: до подрыва на площадке положено прокричать камеру, звук и хлопушку. За год на этом сериале я выучил порядок наизусть.
Внутри пахло клеем и свежей краской. Я присел у манекена и взялся за ключ. Ключ не шёл. Гипсовую ладонь посадили на клей насмерть, пальцы обхватили медную головку так, будто телеграфист собирался простучать ещё одно слово.
Снаружи Палыч орал в рацию про человека на площадке. Мегафон перекрыл его:
— Внимание! Мотор!
Ни камеры, ни звука, ни хлопушки. Кирилл всегда так снимал, когда у Марины Львовны кончалась смена.
Я рванул гипсовые пальцы на себя. Один треснул и остался у меня в кулаке, остальные держали. Я заорал манекену в нарисованное ухо, будто он мог меня услышать:
— Отпусти…
Под полом ударило. Полыхнуло белым, и в этом белом я ещё кричал.
— …ключ!
Последнее слово я договорил над живым затылком.
Человек за столом отдёрнул руку от ключа и развернулся ко мне вместе с табуретом. Круглый подбородок, коротко стриженная голова, ресницы светлые, почти белые. Глаза живые и испуганные, гипса в них не было.