— Ну что, фундамент, — я закинула ногу на ногу, и кожаные шорты издали жалобный скрип. — Добро пожаловать в мою золотую клетку? Только учти, у меня клаустрофобия, так что клетка должна быть минимум сто квадратов и с видом на город.
Он медленно обернулся. В полумраке пентхауса его глаза казались совсем чёрными.
— Белка, ты сейчас в пентхаусе на двадцатом этаже. Отсюда не выпрыгнуть, не долетишь.
— Я рыжая, а не тупая, — фыркнула я, снимая с волос резинку. — Я про эмоциональную клаустрофобию. Знаешь, когда большой, брутальный мужик смотрит на тебя так, будто хочет насадить на вертел и крутить над камином? Немного давит на психику.
Он усмехнулся, но шагнул ко мне. Медленно, по-кошачьи.
— А ты думала, я тебя сюда чай с бергамотом пить позвал?
— Я надеялась на «Негрони», — я демонстративно огляделась. — Но у тебя тут даже бара нет. Только встроенный холодильник с вином, которое старше моей соседки-пенсионерки Веры Павловны. Скукота. У тебя вообще есть что-нибудь человеческое? Пельмени? Пыль под кроватью? Травма детства?
Он оказался рядом так быстро, что я не успела отшатнуться. Его ладони легли на подлокотники по обе стороны от моей головы. Клетка захлопнулась.
— Травма детства у меня одна, Белка, — его голос стал низким, вибрирующим, от него колени предательски ослабли. — Я никогда не встречал женщин, которые после лучшего танца в их жизни спрашивают про пельмени.
— Ну, извини, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Оргазм — это, конечно, хорошо, но жрать хочется всегда. Это биология. Ты, как качок на опыте, должен уважать базовые потребности организма.
Он вдруг рассмеялся. Громко, раскатисто, запрокинув голову. Рубашка на его груди натянулась так, что я всерьез испугалась за сохранность шёлка.
— Ты невыносима.
— Я знаю, — я потянулась к его галстуку. — Это моя суперсила. С тебя еще двести долларов за консультацию по снятию стресса.
Я дёрнула узел. Галстук поддался, и я, не глядя, швырнула его через плечо. Судя по звуку падения, он приземлился на какой-то антикварный торшер.
— Эй! — возмутился Орех, но в его голосе не было злости. Там было чистое, незамутненное мужское безумие. — Это свет за восемь тысяч евро.
— Купишь новый, — я дернула рубашку за полы. Пуговицы, которые не поддались его бицепсам, с треском отлетели и запрыгали по мраморному полу. — Ого. А ты, оказывается, не только бронебойный, но и хрупкий. Рубашка треснула.
Он перехватил мои запястья и завел их мне за голову, прижав к диванной подушке. Его тело вдавило меня в кожу, горячее, тяжелое, пахнущее виски и победой.