– Гангрена, и тебя тоже застрелят, – сдавленным голосом пообещал Горшков сверху.

Артём взял себя за мочку уха двумя пальцами и держал: отчего-то голова так работала лучше и злость не остывала.

– А маменьке Санникова я передам, что он умер, как подобает, – как ни в чём не бывало продолжал Артём. – Санников! Слышишь? Скажу: ты пел Интернационал перед расстрелом. А потом ещё несколько песен… Расстрел был длинный, неспешный, торжественный. Речи говорили, отдавали честь, разливали кипяток. “Про колокольчик однозвучный, мамочка, Санников тоже спел: про колокольчик – это была его любимая…” С песней на устах, в общем, встретил свою пулю… С первого раза не убили, пришлось, значит, достреливать. Потом ещё штыком в живот – ать! Это чтоб наверняка. Красиво умер.

Санников придерживал себя за челюсти, словно боялся, что его вырвет чем-то жизненно важным.

– Да что же вы… – не выдержал даже Моисей Соломонович и, поднявшись, встал посреди камеры, так чтоб закрыть собой Санникова. – Что же вы, Артём, такое? А – сердце?..

Он действительно был растерян и расстроен.

– Ну-ка, брысь! – не на шутку обозлившись, скомандовал Артём и сделал такое движение, словно собирался Моисея Соломоновича ударить ногой. Тот сгинул.

…Когда открывали дверь – умолкли все, даже Артём. Санников перестал рыдать, лишь губы дрожали.

Все уже выучили, сколько должно быть звуков: ключ, два проворота, скрип – и дверь распахивается.

Если несут кипяток или баланду – два надзирателя. Если уводят кого-то, тогда три – старший и двое конвойных. Если уводят нескольких – по голосам слышно, что в коридоре стоит целое отделение красноармейцев, встречает.

На этот раз в проёме дверей появились двое с ведром: все выдохнули, и тут же побежавшее у всякого сердце вновь стало – следом образовались ещё трое, у старшего бумага в руке.

– Внимание! Встать! Горшков кто?

Горшков стоял с кружкой ближе всех ко входу.

– Кто, спрашиваю? – повторил старший, глядя мимо Горшкова, застывшего перед ним.

– А кипятку? – сдавленно спросил Горшков.

– Ты? – догадался старший конвоя. – На выход. Не надо тебе кипятку.

Горшков вернулся к привинченному столику и чрезмерно ровным движением поставил пустую кружку. Раздался слабый стук железа о дерево.

Обернувшись, Горшков громко произнёс:

– Да, мы про всех знаем. Курилко, Гашидзе, Кучерава – жулики и подонки. Ткачук – проштрафившийся чекист, остался после срока вольнонаёмным, садист и тоже подонок. А я? Я – большевик, коммунист, член партии с 1918 года, я воевал – как смеют меня? Отведите меня к Ногтеву, я вам приказываю. Немедленно!