– Погоди, – сказала ему Галя, глядя на него злыми глазами; только сейчас Артём заметил, какая она бледная. – Швартовы…

– Сиди, остолопина, – сказал красноармеец насмешливо, отвязывая верёвку и отпуская катер.

Артём стоял в полный рост, ожидая.

Красноармеец бросил верёвку ему прямо в лицо, нарочно – хвостом очень больно попало по уху – причём отдалось в глаз: так, словно он висел на жилке, протянутой от уха, и сейчас эту жилку резко дёрнули.

Тут что-то лопнуло в Артёме.

– Береги гражданку комиссаршу, шакалья харя, – сказал красноармеец, осклабившись.

“Ах ты урод! Образина!” – зажмурившись от боли, взбешенно подумал Артём; поймав верёвку и толкнув катер от берега, сам от себя не ожидая, сквозь зубы, прорычал:

– Я тебе глаза высосу, блядь ты гнойная! Я тебе кишки все вытяну через рот, с-с-сука! – он замахнулся верёвкой, которую держал в руках, на скалящегося красноармейца, и тот, хотя понимал, что верёвкой его уже не достать, дрогнул – и от собственного мгновенного и позорного испуга взбеленился.

– Стоять! – заорал он вне себя, глядя на то на Артёма, то на Галю и скидывая винтовку с плеча. – Давай сюда этого шакала!

– Отставить! – вдруг закричала Галя ещё более звонко и властно: Артём и представить не мог, что такая сила и такое озлобление может таиться в этой и без того не слабой молодой женщине. – На место, мразь! Вернуться в расположение конвойной роты!

Красноармеец осёкся, но винтовку так и держал наперевес, шевеля кривящимися, словно пришитыми к лицу чужими и неприжившимися губами.

Галя резко дёрнула Артёма за пиджак: быстро назад, дурак.

Она с первого раза завела мотор – движения её от тяжёлой одежды были неловкие, но, видимо, помогла пронзительная злость.

– Ты ещё и катаешь его? – крикнул красноармеец сквозь рокот мотора удаляющейся лодке. – Может, ты ещё сосёшь ему, комиссарша? Я доложу за вас! Псира паскудная!..

И ещё что-то орал, потрясая винтовкой, но уже было не слышно.

Лагерники, сидевшие на берегу, смотрели на всё это: кто с кривой улыбкой, кто с испугом.

Поодаль катера, вослед ему, недолго плыл тюлень, пропадая и выныривая, словно дразнясь и забавляясь.

У Гали по лицу текли слёзы.

Артёма трясло минуту, две, три.

Потом дыхание вернулось, изуродованное сердце становилось на своё место.

Он оглянулся на монастырь – там уже должны бы запускать в небо ракеты – побег! – но ничего подобного не происходило.

Даже люди на берегу, пока их было видно, так и сидели.

С моря, в утреннем свете, монастырь походил на сахарный пряник.

“Жуйте сами, все зубы об него обломаешь…” – сказал Артём, хотя не чувствовал никакой бравады вовсе, а только муторный комок в груди.