Меня перевели в трёхместную палату, поближе к посту. Оказалось, что даже самые лучшие условия можно совершенствовать, если в гости к тебе приходит Бурденко. Никто в моей палате не умирал и не выздоравливал. Два соседа средних лет оказались записными молчунами, так что я только на обходе узнал их фамилии. И ко мне никто не лез. Они читали газеты так подолгу, будто хотели заучить партийную прессу наизусть. И это лучше, чем если бы они играли в шахматы, или, упаси господи, домино.
Скучно не было. Мне хватало собственного общества, и я раз за разом крутил в мыслях организацию маленького, койки на четыре, реанимационного блока. Даже не отделения. И каждый раз понимал: воли почти всесильного Бурденко может не хватить. Площади и персонал. И то и другое надо у кого-нибудь забрать. Да меня прибьют в тёмном переулке. Или начнут строчить доносы во все инстанции. Даже если привлечь анестезиологов, их надо обучить. Кто этим будет заниматься? Мне как-то не хочется. Одно дело — в ординаторской бухтеть на молодых специалистов и выдавать им мудрость по чайной ложке в виде баек, а другое — писать учебные планы, читать лекции, вести семинары. Я умею это, но не хочу. Придумал: научу одного, а тот пусть передаёт знания остальным.
Улучшение наступило на пятые сутки заболевания. Я проснулся ночью совершенно мокрый. Насквозь, будто меня облили водой. Подушка чуть не хлюпала под щекой, с волос капал пот, рубашку можно было выкручивать. И слабость. Сил хватило только, чтобы сбросить на пол мокрое постельное бельё.
Наверное, шум привлёк дежурную сестру. Она заглянула в палату, увидела меня и побежала по коридору в ординаторскую, звать врача. Я услышал, как она тихо сказала: «У Давыдова из четвёртой палаты кризис». Топот в коридоре удвоился, и уже через минуту мне мерили давление, совали в подмышку термометр, а санитарка стояла чуть в сторонке, готовая сменить мне мокрое бельё.
А я только тупо улыбался. Кажется, самое страшное позади. Ещё побарахтаюсь. Наверное.
* * *
Утром после кризиса я был слаб. Но при этом температура рухнула до смешной отметки — тридцать семь и три десятых. С такой даже больничный открывают. Давление, правда, держалось как у барышни на втором месяце водно-воздушной диеты, но надежда, что это пройдёт, крепла. Доктор Шелест склонялся к мысли, что перевод в патанатомию мне уже не грозит. Двухлитровую инфузию, правда, оставил. Возможно, в последний раз. Потом будет снижать объём.
И пошли посетители. Первым прибыл Неговский на служебной машине, выделенной высоким начальством. Зашёл в палату сразу после обхода. Может, даже ждал в коридоре, решил не мешать. До этого я визитам вяло сопротивлялся, но сегодня не стал. Теперь мне хотелось, чтобы кто-то кроме местного персонала увидел, что я жив, хотя и совсем не здоров. Попросил привезти мне какую-нибудь книгу из моей комнаты. Прощаясь, Володя чуть замялся и сказал: