Автор: Марина Зима
— Стася, Стася, очнись! — трясёт меня за плечо Маша, моя соседка по лестничной клетке.
Кое‑как открываю глаза. Один заплыл почти полностью, второй еле-еле приоткрывается. Всё тело ломит так, будто по мне проехался гружёный самосвал.
— Давай я скорую вызову, — настаивает Маша, хмуря брови.
— Нет, Машунь, не надо, — хриплю я, с трудом ворочая языком. — Иначе он совсем прибьёт…
Маша пыхтит, качает головой, разглядывает моё лицо с таким видом, будто видит его впервые:
— Стась, сколько ты ещё Петьку терпеть будешь? Его пьяные дебоши, его кулаки… А он ещё даже не муж тебе, а на тебе живого места не осталось!
Её голос дрожит от негодования, в глазах — искренняя тревога.
— Помоги подняться, пожалуйста, — прошу я, протягивая руку. — Доведи до дивана…
Машка подхватывает меня под локоть, помогает встать. Еле переставляю ноги — каждая ступенька кажется километром.
— Не могу, Маш… Не могу больше, — слёзы сами катятся по щекам, оставляя солёные дорожки на разбитых губах.
— Уезжать тебе надо от него, — твёрдо говорит она, поддерживая меня за плечи.
Я киваю, глотая слёзы:
— Я это давно понимаю… Но куда?
Маша на секунду задумывается, потом глаза её загораются:
— А помнишь, ты про дом бабушки рассказывала? Может, туда поедешь? Я тебе денег дам на первое время, а как сможешь — вернёшь.
Она смотрит так уверенно, так по‑доброму, что внутри что‑то ёкает.
— Давай, соглашайся, — подбадривает Маша. — Уже хватит ходить битой. Хватит!
Она помогает мне собрать вещи — самые необходимые: пару кофточек, джинсы, зубную щётку, фотографии в потрёпанном альбоме. Суёт в руку конверт с деньгами, обнимает на прощание так крепко, что даже больно.
Вместе едем на железнодорожный вокзал. Восемь дней в поезде — и я на месте. Синяки уже частично сошли, остались лишь жёлто‑лиловые разводы да ноющая боль в рёбрах.
Деревня Волковка встречает тишиной и густым туманом. Пять утра. Воздух свежий, чистый, пахнет хвоей и сырой землёй.
Дом бабушки стоит на окраине — маленький, чистенький, с резными наличниками и ухоженным палисадником. Видно, что за ним кто‑то приглядывает: крыльцо выкрашено свежей краской, тропинка к калитке расчищена, а на двери висит пучок сушёных трав — зверобоя и полыни.
Я стою перед калиткой, сжимаю в руке ключ на потрёпанной верёвочке и глубоко вдыхаю.
Здесь начинается что‑то новое.
Я открываю дверь ключом — тот едва слышно щёлкает в тишине. Переступаю порог и замираю.
Дом чистенький, всё на своих местах — точно так же, как было при жизни бабушки. Будто она просто вышла на минутку в огород или к соседке, вот-вот вернётся с корзинкой свежих ягод и скажет: «Ну, внученька, чего замерла? Раздевайся, чай уже на столе».