Единственным звуком в аудитории был скрежет карандашей, скользящих по бумаге, но Гермиона стояла неподвижно. Она бестолково смотрела на подиум, стоящий по центру аудитории и не знала, что делать. Холст перед ней был вымазан следами сотен исправлений и в некоторых местах бумага была уже похожа на марлю.
Натурщик, которого, кажется, звали Адам, прикрытый лишь тонкой белоснежной тогой, смотрел куда-то в сторону окна, но ей казалось, что он то и дело кидает на нее насмешливый взгляд, от которого ей то ли хотелось самой удавиться, то ли удавить его. Скривившись, она вновь попыталась продолжить работу, но не получалось ни-че-го.
- С этого ракурса линия плеча должна быть плавной и уходить в спину, - бубнила она себе под нос, словно мантру, цитируя лекции профессора Макгоннагал.
Быстро вдохнув, она подняла руку и сделала еще одну попытку превратить болванку в достойный эскиз, но та словно задеревенела. Гермиона была уверена, что на ее лице сейчас нет ничего, кроме страдания и просто невыносимого смущения. Казалось, что даже уши горели.
Адам немного пошевелился, и тога соскользнула с его бедра, открывая художникам еще больше голой кожи. Никто даже бровью не повел, а Гермионе захотелось провалиться сквозь землю. Проклятье, если бы ее родители знали, чем она сейчас занята, то точно посадили бы под домашний арест, а мать в добавок прочитала бы часовую лекцию о нравственности.
Еще немного поборовшись с собой, Гермиона сморщила нос, но все же сумела хотя бы немного взять себя в руки и набросать что-то отдаленно напоминающее Адама. Хотя сама бы себе она не поставила даже средний бал, ей уже было чем гордиться, ведь она не сбежала, не сожгла холст и не сгорела от стыда сама. Окинув свое творение критическим взглядом, она скривилась еще сильнее. Это было… грязно. Тушевка выглядела, как мазня, линии дрожали, будто их рисовал ребенок, а свет… Что ж, если смотреть на лицо Адама, то света там было предостаточно, а вот все остальное утопало в тени настолько непроглядной, что хотелось нарисовать рядом лампочку, чтобы та хоть что-то тут осветила. Походило не на этюд, а на замаскированную попытку капитуляции.
Огорченно выдохнув, Гермиона огляделась. За соседним мольбертом расположилась Лаванда. Она спокойно, даже с некоторым упоением водила карандашом по холсту и, кажется, вовсе не испытывая ни стыда, ни, тем более, паники. Гермионе стало душно.
- Как успехи? - раздался позади добродушный голос Рона, с трудом выводившего на своем листе нечто, отдаленно напоминавшее человеческую фигуру. - Ого! Кажется, мой парень тут не один такой"бесформенный". У тебя-то что случилось?