— А-а-а-а! — кричу, инстинктивно сжимаясь в комок, вжимаюсь в спинку панцирной кровати, пытаюсь стать меньше, незаметнее, исчезнуть.

В комнате темно, только лунный свет тонкой полоской ложится на пол, выхватывает углы, делает тени глубже, страшнее. Сквозь эту полутьму я кое‑как различаю его — огромную, жуткую фигуру мужчины. Он нависает надо мной, заслоняя собой весь мир. Вижу его глаза — в них не просто злость, там настоящее пламя ярости, готовое сжечь всё дотла. Изо рта снова вырывается удушающий запах — перегар, смешанный с табаком, и где‑то там, глубоко, едва уловимый оттенок мускуса и аниса.

— Спрашиваю ещё раз: ты кто, блять, такая? И какого хуя делаешь в моём доме?! — орёт он, и от этого крика вибрирует воздух, кажется, даже старые стены вздрагивают.

Пытаюсь что‑то ответить, но не успеваю — он хватает меня за шею, вдавливает в спинку кровати,

и слова застревают в горле, не находя выхода. Его пальцы сжимаются, перекрывая воздух, и сквозь стук зубов, сквозь накатывающую панику я заикаюсь:

— Я‑я… тут… живу…

— Чего, блять?! — снова орёт он. — Ты мычишь что‑то, говори чётче!

Собрав последние силы, выдавливаю из себя, почти шёпотом, потому что каждый звук даётся с трудом:

— Я тут живу…

Он на секунду замирает, медленно, будто нехотя, отпускает мою шею и начинает оглядываться. Его взгляд скользит по комнате, выхватывает детали: книжки на полке, сухие цветы в банке на подоконнике, стопку сложенных вещей в углу. Всё, что я так старательно расставляла, обустраивала, делала своим.

— И кто же, блять, тебя сюда пустил? — цедит он сквозь зубы, снова наклоняясь ко мне, и я чувствую, как по спине ползёт ледяная волна страха.

— Жабин Егор Ефремович, — отвечаю еле слышно. Последний ответ и так забрал почти весь воздух, а горло всё ещё горит от его хватки.

Я вообще ничего не понимаю. Он сказал, что это его дом… А я месяц назад приехала по объявлению — в деревне нужен был ветеринар. Договорились о зарплате и проживании, мне выделили этот пустующий, захламлённый дом. Я целый месяц вычищала его, разбирала старые вещи, приводила в порядок каждую комнату. И вот теперь посреди ночи сюда врывается этот мужик и заявляет свои права.

Он скрещивает руки на груди, смотрит на меня так, будто пытается разгадать какую‑то загадку, и вдруг спрашивает:

— Сколько тебе лет, говоришь?

— Двадцать один, — шепчу, трясясь как осиновый лист, и стараюсь вжаться в кровать ещё сильнее, стать невидимой.

— Ммм… интересно, — тянет он, и в этом «интересно» столько яда, что меня прошибает новая волна злости. — Значит, Жаба себе новую потрахушку завёл…