Короткая команда инженеру, и моторы выходят на максимальные обороты, по корпусу пробегает нетерпеливая дрожь рвущегося в небо аэроплана. Медленно нарастает скорость, мелкие неровности грунта передаются на корпус, даже руки дрожат на штурвале.
Бежим, бежим, разгоняемся. Мелькают в стороне наши ангары, уходят назад. Краем глаза замечаю стоящих возле них зевак. Наконец крылья ловят воздух, опираются на него, разгружают стонущие от вибрации стойки колёс. Поднимаю хвост, становится немного легче. И скорость сразу заметно увеличивается.
Чуть ослабляю давящие усилия на штурвале — машина незаметно отходит от земли, зависает на какое-то мгновение, ещё раз касается колёсами грунта, но уже мягко и легко, отрывается и вибрация сразу же пропадает. Есть отрыв!
Плавно отходим от взлётки и разгоняемся. Перевожу самолёт в набор, усилия снимаю триммером. Ползём вверх, карабкаемся к облакам, одновременно разворачиваюсь в плавном неглубоком крене на нужный курс.
Остаётся слева город, уходит назад Нева, впереди свинцовое море сливается цветом с точно таким же осенним небом.
Несколько секунд и самолёт пробивает тонкую плёнку облачности. Перед этим сверяю показания авиагоризонта на приборной панели с реальным горизонтом. Над нами голубое небо во все стороны. Где-то очень высоко сверкающей белизной слепят глаза редкие перистые облака верхнего яруса.
Солнце за спиной, поэтому видимость по курсу великолепная. Хотя, на что там смотреть-то? А вот то, что в разрывах слева проглядывает земля, хорошо. Можно ориентироваться. На взлёте на всякий случай засёк время, буду проводить счисление пути. На глазок, само собой. Точная путевая скорость неизвестна, но лететь нам около трёх часов, плюс-минус. И очень жаль, что нет возможности измерить направление и скорость ветра на эшелоне. Говорю же, всё прикидываю на глазок. Хорошо, хоть расстояние точно известно. Чуть больше трехсот километров. После полёта на земле сяду и посчитаю примерную скорость полёта. Хоть какие-то конкретные данные появятся.
А вообще пора мне и о штурмане в экипаже подумать. И для дела будет лучше — всё-таки «Муромец» ни разу не истребитель, и у него совсем другое предназначение и боевые задачи. То есть, будут другие. А какие именно — от меня зависит.
Минут через десять после отрыва в пилотскую кабину забрался Александр Михайлович. Пристроился за спиной слева, запыхтел над ухом. Да ещё и табаком от него сильно пахнуло, а я этот запах очень не уважаю. Особенно когда вот так пахнет, от усов и бороды. Он что, там курил? Этого только не хватает. Если так, то после посадки устрою всем кузькину мать!