Автор: Ефим Гамаюнов
Стоит лес, зелёный, еловый, обсыпанный мягкой белой кухтой, вечно спящий и вечно живой. Дюжие деревья – замершие великаны, провалившиеся по колено в снег, молча дежурят, стерегут или выжидают чего. А поверх самых высоких веток искрится облако люти – голова чего-то неведомого, чему лес – угодья, заструги – дорога, а мороз – сама жизнь. Плывут искристые снежинки над лесом, словно ходят дозором, присматривают – всё ли хорошо на русской земле? Увидевший такую диковину чувствует могучую силу, грозную, недобрую, страшную… Для всех по разному, конечно: кому своему - добро, а кому пришлому - смерть.
Когда немцы вошли в Берёзовку, Федька впервые в жизни почувствовал настоящий страх. Не тот, детский, который ночью больше выдумываешь себе сам: стоит обернуться, и нет его. А серьёзный, бьющий под дых и, словно, говорящий – это есть и это навсегда.
Голубой окоём неба, с жёлтым, натёртым как самовар, горизонтом был всё тем же. Зелень изгороди еловника справа – в точности как вчера. Утренние просыпающиеся птицы тенькали, словно ничего и не случилось. И даже рыба на кукане оставалась всегда скользкой и холодной, а в мире нечто перевернулось: Федька ощутил это совершенно ясно.
С холма он и остальные пацаны, заворожённо замолчавшие, будто по команде, смотрели на пылящие по дороге к деревне машины: чужие и словно специально красивые. Особенно та, что ехала впереди: чёрная, гладкая, блестящая как майский жук. За ней, чуть поотстав, пылили грузовики: один, второй, третий. Последней ехала страшная самоходка с торчащими в небо пулеметами.
- Мамка, - вдруг как то прошептал-всхлипнул Гришка, самый маленький из утренних рыбаков.
- Бежим! - решил Федька, и все они бросились вниз к домам.
Боль, боль во всём теле, словно порвана каждая жилка, каждая жизненная ниточка. В голове грохотало, а уши ничего не слышали. Сквозь приоткрытый глаз Ваня видел, как что-то приближается, а чуть всмотревшись в этом светлом пятне разглядел человеческие черты. Женщина? Девушка?
«Санитарка», - сквозь взрывы понял он. Кто же ещё?
Мокрые прикосновения к лицу, холод на лбу. Рот мягко приоткрыли и Ваня почувствовал на языке ядрёную хину. Выплюнуть? А никак! Полное ощущение беспомощности: ни рукой, ни ногой, сказать бы что, спросить, а из горла сип какой-то. Страшно, ничего не помнит, только шум в голове и красные пятна перед глазами.
Немцы пили воду на краю деревни у колодца и смеялись, переговариваясь на непонятном каркающем языке, у ног лежали кривые железные каски. Горячий воздух дрожал над квадратным панцирем самоходки с крестами на башне. В громкоговоритель объявили сбор, и, когда у крайней избы, собрались все, кто остался в деревне, рыжий невысокий офицер в зелено-мышастой форме, коверкая слова, сделал объявление: