Желтый хлопает веками, вырванный из таинства. Накидывается на парня:
— Ты совсем одурел⁈ Дерьмо! Дрянной скот! Нужен чистый сок, а не с твоей поганой слизью!
— Хозяин, я ж не про нее… Не с этой, а с той, второй…
— Поди вон!
Остаются двое — желтый и Аптекарь. Садятся по бокам от Миры, ждут. Желтый опирается подбородком на кулак, Аптекарь поглаживает клиновидную бородку.
Кап… кап… кап…
— Ты сделал замеры?
— Ох. Виноват.
Аптекарь берет ее руку, нащупывает пульс, принимается считать, шевеля губами и косясь вниз, на часы. Записывает, скрипя пером по бумаге. Кладет руку ей на грудь и считает вдохи-выдохи, записывает. Трогает лоб, светит в зрачки, записывает. Переворачивает большие песочные часы.
— Сделано, хозяин.
Мира смотрит в потолок. Очень тихо шуршит песок в часах, капает кровь.
Внутри парализованного тела остатки сознания сжимаются в комок, проваливаются вглубь. Мира видит окружающее издали, сквозь длинный, длинный туннель. Темнота, темнота, темнота… узкий просвет, в нем — клочок каменного свода и два мужских лица. Где-то далеко, очень тихо капает жидкость.
— Бледная она что-то…
— Это от страха. Пройдет.
Кто-то трогает ее ступню.
— И холоднющая. Паршиво. Эй, подкиньте дров!
Огоньки на потолке пляшут живее. Тепла Мира не чувствует — слишком омертвела ее кожа. Даже рана перестала пульсировать. Только кап, кап, кап…
Проходит время.
— Возьми второй сок.
— Еще рано, хозяин.
— Не рано, тьма бы тебя! Бери его много раз, в разные колбы, понял?
— Да, хозяин. Но она холодная, как ледышка. Сейчас не вспотеет.
— Так сделай, чтобы вспотела!
Желтый уходит куда-то. Аптекарь говорит Мире:
— Слыхала? Надо, чтобы ты вспотела. Для дела нужно.
Он вспарывает ножом платье и сорочку на животе Миры, раскрывает лоскуты. Затем пристегивает плечи и бедра к креслу, еще одним ремнем перехватывает грудь.
— Наука требует точности, — говорит он и отходит, голос удаляется, потом движется обратно. — Точность, аккуратность и постоянный труд. Только так свершаются открытия.
Аптекарь разжимает щипцы и бросает угли на голый живот Миры.
Парализующий страх сильнее всего. Сильней рассудка и чувств, сильнее воли и жажды жизни… Но боль — сильнее страха!
Она кричит так, что едва не глохнет. Корчится, бьется. Выгибается, вдавливается кожей в ремни. Сбрасывает на пол пару углей, но один остается. Он остывает, передав жар коже, и продолжает лежать на открытой ране. Вонзается болью, словно клинок в живот.
Подождав минуту, Аптекарь щипцами снимает его. Мира дышит часто, прерывисто, истошно, как собака. Капли пота бегут по лицу.
— Хорош-шо, — шепчет сутулый и снимает капли стеклянной палочкой, собирает в пузырек. — Очень хорошо.