Когда я вернулся на кухню, за окном уже синело, сосны у периметра стали черными, а над их верхушками промелькнул филин. Чайник свистел. Я заварил покрепче, с брусничным листом, разлил по кружкам, в Наирину добавил ложку меда, и мы сели за стол, наконец-то, впервые за двое суток, просто посидеть.
Кружку Наира обхватила обеими руками и пила маленькими глотками, жмурясь, У-ук сопел у бока Бу, пригревшись, а Ночес, решив, видно, что обиду можно и отложить, спрыгнул с холодильника мне на колени и улегся, демонстративно повернувшись к медведю задом. Миша полежал у порога, повздыхал, а потом поднял морду и посмотрел на меня с такой обидой, что я едва не поперхнулся чаем.
— Егерюшка, — сказал он укоризненно. — Я ж так и не спросил. Пошто вы на три метра-то левее очутились? Вот же ж токмо что тут стояли, а потом, шасть, и ужой там. И голые, и мокрые, и малой перепужанный да дрожащий, и пахнете вы все, юлить не стану, зверем диким и навозом с какими-то странными травами, коих я николь в житте не чуял.
Я откинулся на спинку стула и понял, что смеюсь, долго и до слез, и остановиться никак не могу.
— Что говорит? — спросила Наира.
— Спрашивает почему от нас смердит, как от верблюда и как мы оказались в на три метра в стороне за долю секунды.
Эльфийка фыркнула в кружку, улыбнувшись.
— Это, Миша, — выговорил я наконец, вытирая глаза, — долгая история. Ты ложись поудобнее.
Рассказывал я долго и с того момента, как нас выплюнуло посреди барханов, и как мы делили на троих последние глотки из фляги. Про колодец, за воду из которого с нас требовали денег, про темницу и султана, который сидел на подушках с нашим малышом на коленях, как с болонкой. Про гиено-шакалов в каньоне и их вожака, которому я снес полчерепа, и про Элиру, подрезавшую у меня автомат посреди базара. Про пир рассказывал, про визиря и про то, как малой разросся под потолок, а под конец, сам того не заметив, увлекся и начал размахивать руками, показывая, как рогатый вынес ворота вместе с засовом.
Миша слушал, положив морду на лапы, и поначалу то и дело переспрашивал, ахал и тряс башкой в самых страшных местах, но чем дальше, тем реже. Глаза у него сделались масляными, веки поползли вниз, и на гиено-шакалах он уже откровенно клевал носом, вздрагивая всякий раз, когда я повышал голос.
— Ох, егерюшка, — пробормотал он, когда я дошел до темницы и Бу. — Сроду я про такие чудеса не слыхивал, какие ты сказываешь. Чтоб песок до неба да вода за кусок железяки…
Договорить он не договорил. Вздохнул, почмокал губами, и через минуту по кухне покатился такой храп, что задребезжала крышка на чайнике. Ночес на моих коленях дернул ухом и посмотрел на медведя с глубоким презрением.