— Напряжение у меня в плечах. Вот там и снимайте. Я четко обозначил, где у меня напряжение?
— Но господин же мужчина, — растерянно сказала та, что пела. — Неужели господин… не по этой части?
— Строго по этой, — ответил я. — Но у меня жена. Одна, — подчеркнул целенаправленно, — И, если она узнает, что меня тут обслуживали, я потом неделю буду ночевать в конюшне.
Наложницы зашептались.
— Отказался…
— От всех четверых сразу…
— Может, болен?
— Может, у него обет?
— Не обет, — сообщил я из бадьи. — А моногамия. Это строже.
Старшая посмотрела на меня с каким-то азартом, мол, сможет соблазнить или не сможет, но, с другой стороны, явно благодарная тем, что ею не попользовались в очередной раз.
— В нашем гареме еще никто не отказывался, — сказала одна из восточных красавиц.
— Значит, я буду первым. Можете записать в летопись.
Остаток купания прошел абсолютно спокойно.
Меня вытерли, укутали в теплые полотенца как младенца, и торжественно проводили к кровати, где я оглядел четыре сокрушенных лица, которые явно были взволнованы тем, что их могут выпороть или еще чего хуже за то, что не выполнили указ.
— Слушайте, — начал я объяснять, — Сегодня вы отдыхаете. На всякий случай ложитесь со мной, вдруг ваш хозяин решит явиться без спроса, так хоть вопросов задавать не станет, но просто отдыхайте. Спите, болтайте, беседуйте, я разрешаю делать все, что хотите, кроме моего ублажения.
— А если он спросит подробности? — робко уточнила та, что стояла с краю.
— Расскажите ему как я был неутомим, — устало сказал я. — Я в вас верю.
Девушки прикрыли и без того прикрытые лица ладошками и тихо захихикали, после чего мы все разлеглись на огромной кровати.
И не сказать, что дамы мне не понравились, или что я не взялся бы провести с ними ночь. Тем более что какой мужчина откажется, когда перед ним стоят четыре восточных красавицы в полупрозрачных одеждах. Груди — упругие персики, талии осиные, кожа гладкая, ягодицы подтянутые, словно каждый день приседают по двести раз.
Вот только чисто по-человечески я не мог. Ну вот им отдали приказ. Заставили СИЛОЙ меня ублажить, а иначе на н их живого места не оставят. И они, держа на лице улыбку, и изображая максимальное желание, хотели в первую очередь остаться целыми.
Именно поэтому я не мог — мне их было искренне жаль.
Вот будь это их чистое искреннее желание — то пожалуйста. Ей-богу, я бы даже не думал.
Они все равно прильнули ко мне, улеглись на плечи, закинули руки и ноги на грудь и бедра, после чего стали о чем-то шептаться и хихикать. Я особо не слушал, медленно погружаясь в сон.