Откроет она дверь на кухню, посмотрит на линолеум и спросит: «дозорный Багрицкий, а что это у вас на кухне такое лежит?»
А я ей так серьезно и отвечу: «Медведь.»
Она брови поднимет.
«И что он тут делает?»
А я, как ни в чем не бывало, с каменным лицом буду на него смотреть и врать как в тот раз с колготками.
«Лежит».
И смех и грех. Только инспектору будет не до смеха, когда она увидит у холодильника связанного зверя с бешенством в крови. Меня за такие дела по голове точно не погладят. А самого Мишу заберут в столицу вместе с его драгоценной кровушкой, и обратно он оттуда не вернется никогда. Место требовалось надежное, теплое и скрытое от любых любопытных глаз. Чтобы никто связанного зверя не потревожил и не обидел, пока он лежит без защиты.
— Слушай, — я поднялся со стула, ощутив, как суставы недовольно щелкнули. — А пойдем-ка мы к тебе в берлогу.
Шатун поднял морду.
— В хату мою?
— Именно. Там тепло, земля от мороза укрывает. Я тебя там увяжу крепко, но аккуратно. Вход лапником заложу густо, чтобы дух твой перебить и скрыть от чужих носов. Никто к тебе не сунется. А как рассветет, я сразу приду проверять. Если в уме останешься, развяжу. А ежели горячка вернется, так у меня уже сила восстановится, вылечу заново.
Медведь шумно выдохнул, соглашаясь. Выхода у нас все равно иного не имелось.
Мы двинулись в ночную тайгу. Я прихватил из бункера мощный фонарь и два мотка прочной веревки. Миша шел рядом, переваливаясь через сугробы.
Дорогой я приглядывал за ним украдкой, не поворачивая головы. Шагает ли ровно, держит ли башку, не заваливается ли на бок. Ровно шагал. Только я все одно считал про себя шаги до берлоги и прикидывал, успею ли отскочить, если болезнь внезапно проснется.
Путь до берлоги занял минут пятнадцать. Огромный вывернутый корень старой сосны чернел в полумраке на манер распахнутой пасти. Из земляного лаза слабо тянуло спертым теплом и мускусным звериным духом.
Миша протиснулся внутрь первым, грузно опустился на сухую подстилку из хвои и мха и свернулся клубком.
Я залез следом, освещая тесное пространство лучом фонаря и опустился на колени.
— Давай лапы, друг, — произнес я негромко.
Медведь послушно вытянул передние конечности.
Я размотал паракорд. Вязать живую плоть — наука тонкая. Перетянешь, кровь остановишь, и к утру лапы отомрут. Недотянешь, зверь в горячке путы порвет. Я делал узлы широкие, захватывая больше шерсти, оставляя зазор ровно в один палец. Петли ложились крест-накрест. Задние лапы стянул также, примотав их к передним, чтобы шатун не смог подняться даже при огромном желании. Последней зафиксировал пасть, обмотав морду так, чтобы Миша мог дышать носом, но не смог бы распахнуть челюсти.