Эрика
Я опаздывала.
Как всегда, как хронически, как патологически — потому что пунктуальность была папиной чертой, а не моей, и я всю жизнь бунтовала против его швейцарских часов, его безупречных расписаний, его ледяного «опоздание — это неуважение к чужому времени», опаздывая ровно настолько, чтобы вывести его из себя, но не настолько, чтобы он отменил встречу. Это была моя маленькая война. Моя крошечная, жалкая, бессмысленная победа над человеком, который контролировал всё — от курса акций до температуры в пентхаусе, от расписания своих секретарей до того, какой йогурт стоит в его холодильнике по вторникам.
Но сегодня папы не было дома.
Я знала это заранее, потому что его помощница Марина — женщина с лицом фарфоровой куклы и голосом автоответчика — позвонила мне утром и сообщила, что Станислав Андреевич задержится на переговорах до вечера, но документы по фонду лежат в кабинете, на столе, в синей папке, и мне нужно просто подписать их и оставить на тумбочке в прихожей.
— Фонд оформлен на ваше имя, Эрика Станиславовна, — произнесла Марина своим безупречным голосом, в котором не было ни одной живой интонации, — но для завершения процедуры необходима ваша подпись на трёх документах. Станислав Андреевич просил не откладывать.
— Скажите Станиславу Андреевичу, что я приеду, когда приеду, — бросила я в трубку, нарочно копируя его интонацию, и Марина, конечно, не оценила шутку, потому что у Марины не было чувства юмора, как и у половины людей, работавших на моего отца.
Я припарковала свою белую малолитражку в подземном паркинге — кривовато, как всегда, потому что парковаться я не умела и не собиралась учиться, — и поднялась на лифте на двадцать третий этаж. Лифт был зеркальным, бесшумным, пахнущим сандалом и деньгами, и в зеркале я увидела себя: растрёпанные волосы, которые я полчаса пыталась уложить и которые, конечно, не послушались, размазанная подводка на левом глазу, кожаная куртка поверх мятой футболки с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right», джинсы с дыркой на колене, которая появилась не по дизайну, а потому что я зацепилась за гвоздь в общаге. Я выглядела как то, чем являлась: двадцатилетняя студентка, дочь миллионера, которая принципиально отказывалась выглядеть как дочь миллионера, и которую отец любил ровно настолько, насколько умел, — то есть молча, издалека, через переводчика в лице Марины и через банковские переводы на карту.
Кодовый замок пентхауса пискнул, узнав мой палец, и дверь распахнулась в тишину.
Пентхаус папы был таким, каким и должен быть пентхаус человека, которого деловые журналы называли «железным Вольским»: холодным, безупречным, стерильным, как операционная. Белый мрамор пола, чёрные кожаные диваны, панорамные окна от пола до потолка, за которыми Москва расстилалась серым, равнодушным ковром. Ни одной лишней вещи. Ни одной фотографии на стенах — только абстрактные полотна в стальных рамах, которые стоили как небольшой остров в Тихом океане и которые я ненавидела всей душой, потому что в них не было ничего живого, ничего тёплого, ничего человеческого. Точно так же, как во всём этом пентхаусе. Точно так же, как в самом папе.